Лаборатория R.E.D. - Фарг Вадим - Страница 8

В самом конце лежал текстовый файл. Последняя запись отца в этом проекте:

«Теоретическая модель устойчива. Практическая реализация упирается в фундаментальное противоречие. Чтобы ткань была по-настоящему «универсальной», необходимо подавить не только отторжение, но и её собственную способность к саморегуляции. Риск: создание клеток-зомби с неконтролируемой пролиферацией. Фактически – раковая опухоль, которую иммунитет не увидит. Либо, при ошибке в кассете толерантности, – триггер для массовой аутоиммунной атаки у реципиента. Пандемия, созданная в пробирке. Этика вторична. Риск для биосферы неприемлем. Проект заморожен. Архив зашифровать по протоколу «Янус». Ключ – …»

Дальше шёл набор символов, который я не смог распознать. Отец не просто бросил проект. Он похоронил его и спрятал ключ.

Азарт во мне вспыхнул с новой силой. Он испугался. Мой гениальный, осторожный, гуманист до мозга костей отец испугался последствий. Он увидел пропасть и отступил.

А я… я увидел в этом вызов. Не решить задачу, которую он решить не смог, а решить задачу, которую он решить не решился. Перепрыгнуть через его этические барьеры, через его страх. Создать то, что он счёл слишком опасным для создания.

– Лекс, – сказал я вслух, не отрывая глаз от экрана с отцовским предупреждением.

– Слушаю, босс.

– Резюмируй ситуацию. Всё, что у нас есть.

ИИ сделал театральную паузу, будто собираясь с мыслями.

– Итак. Ты только что согласился работать на теневого олигарха, чтобы продолжить опаснейший эксперимент твоего покойного отца, который тот сознательно заморозил из-за риска создать биологическое оружие или спровоцировать глобальную эпидемию. И все это ради астрономических денег и потому что тебе, цитирую: «интересно». Я правильно всё записал в протокол?

Я ухмыльнулся. Набрал на клавиатуре команду для расшифровки оставшихся данных по проекту «Химера», игнорируя предупреждение системы о недостаточном уровне доступа.

– Почти. Пропустил часть про профессиональную реализацию и спасение папиных наработок от рук варваров вроде Голдмана или какого-нибудь другого жадного доцента. Но в целом да. Теперь делом займёмся. Запускай симуляцию по протоколу «Химера», вариант 4–А. Возьми за основу данные из архива «Дельта» – банк тканей отца. И открой чертежи биореактора в секции «Синтез».

На экране «Кроноса» ожили схемы, графики, трёхмерные модели клеточных структур. Мир сузился до размера монитора-проекции.

– Будет сделано, – ответил Лекс, и в его электронном голосе я уловил что-то вроде… одобрения. Или просто точного следования протоколу «Неформальный», – А ответ Голдману? Ждёт же.

Я сделал паузу. Взгляд скользнул по алым лампам, по стерильному блеску стали и стекла вокруг. Здесь был мой мир. Здесь были мои правила.

– Отправь, – сказал я тихо, но чётко, – Сообщение. Текст: «Волштейн. Входной билет принят. Работу начал.»

– Отправлено.

Я откинулся в кресле. Вне стен лаборатории ночная мгла медленно отступала, уступая место холодной синеве. Я не спал. Не чувствовал усталости. Впервые за долгое время – не со смерти отца, а, кажется, за всю свою взрослую жизнь, я работал не потому, что нужно было заработать на жизнь. Не потому, что скучно. А потому, что я горел азартом. Вызовом. Жаждой сделать то, что считалось невозможным. Или недопустимым.

Последняя мысль перед тем, как погрузиться в поток данных, была обращена к призраку, который, наверное, до сих пор витал где-то среди этих красных теней.

«Ну что, пап… Ты боялся создать монстра. А я, может быть, создам панацею. Для тех, кто этого не заслуживает. Какая, в сущности, разница? Главное что я смогу. И что это будет моё достижение.»

На экране «Кроноса» завертелись первые симуляции. Начинался новый день.

Три дня.

Три дня мои глаза наблюдали лишь за голографическими проекциям «Кроноса». Кофе, энергетики и питательные смеси подпитывали меня, но сна не хватало катастрофически. Я держался на чистом энтузиазме ученого, хотя по факту таковым не являлся.

На основном экране висели два окна:

Слева официальная расшифровка генома атланта. Главный труд моего отца. Тот самый, что принёс ему славу и кучу неприятных вопросов от военных. Аккуратные цепочки нуклеотидов, маркированные гены, отвечающие за синтез меланоцидов фиолетового спектра, за плотность костной ткани, за тот самый хитрый метаболизм, что позволяет жрать нашу пищу и преобразовывать солнечный свет в… ну, во всё остальное. Идеальная работа огранизма. Слишком идеальная.

Справа мои симуляции. Проект «Химера». Я пытался прикрутить принципы их гомеостаза к человеческим клеткам. Суть в том, чтобы заставить трансплантат не просто приживаться, а быть невидимкой для иммунитета. Как у них. Их клетки не стареют, почти не накапливают ошибок, а чужака отторгают мгновенно и тотально. Механизм должен быть на уровне фундаментальных сигнальных путей.

И я упирался в стену.

Не в техническую, а в логическую.

В папиной расшифровке были участки, помеченные как «некодирующие повторы с неясной функцией» – мусорная ДНК, которой у любого организма вагон с тележкой. Но здесь… Здесь структура повторяющихся последовательностей была подозрительно симметричной. Не хаотичный набор букв, а будто… криптографический ключ. Или заглушка. Отец был педантом. Он бы не оставил такую аномалию без комментария. Пусть даже в личных заметках на полях. Значит, комментарий удалили. Или сам участок это подстава, муляж, вшитый в официальный отчёт.

Я похрустел пальцами и откинулся в кресле.

«Папа, что ты тут спрятал? – подумал я, уставившись в мерцающие строки, – Боялся, что какой-нибудь ретивый полковник медслужбы полезет ковыряться? Или… боялся, что я найду?»

Холодок пробежал по спине. Предупреждение в папином дневнике о рисках «Химеры» звучало предельно ясно. Но если он скрыл часть данных… Тогда его выводы могли быть неполными. Или, наоборот, ключ к безопасному решению лежал как раз в этих «слепых пятнах».

Мне нужны были свежие данные. Не архивная пыль, а живой образец. Провести секвенирование заново, со своими протоколами, заточенными не под подтверждение официальной версии, а под поиск нестыковок.

– Лекс, – голос стал хриплый от молчания, – Готовь список для забора образцов у «Образца» на завтра. Мазок слюны, соскоб эпителия со щеки. Без крови. Кровь – последний вариант, только если всё остальное даст нуль»

– Понимаю, – отозвался ИИ, – Риск магического всплеска через подавитель оценивается в 3.7% даже при заборе капиллярной крови. Неприемлемо высокие цифры. Стерильные контейнеры и скальпель-тампон будут готовы к 08:00.

Я кивнул, глаза снова обратились к экрану. Аномальные повторы подсвечивались мягким алым – мой любимый цвет для пометок. Их было немного, но они были. Как заноза в идеальном организме работы отца.

Азарт грел меня изнутри. Это была уже не игра Голдмана. Это была игра с самим Фёдором Волштейном.

Голова сильно гудела от перенапряжения. Я потёр виски, но это не помогало. «Кронос» выполнял сложные протоколы проверок, лампы под потолком лили красноватый свет. Пора было сделать перерыв.

– Лекс, покажи, что там висит по заказам. Что я благополучно проигнорировал последние… сколько?

– Семьдесят два часа, – тут же ответил ИИ, – Приоритетный клиент «Вершина» напоминает о себе в пятый раз. Цитирую последнее сообщение: «Если в течение 24 часов не увидим подтверждения передачи эмбриона на фабрику, обратимся к конкурентам из «БиоРоскоши» и обеспечим вам бан в тендерных списках всех наших знакомых». Тон, на мой скромный взгляд, нервный.

– Ну и иди ты… – начал я, но голос поник. Деньги. Эти дурацкие, вонючие, прекрасные деньги. Голдман заплатит потом, сорить сейчас его авансом будет по меньшей мере глупо. А «Вершина» платит сейчас, – Ладно. Загружай финальный дизайн из черновиков. Сиамский окрас, шиншилловый отлив, глаза изумруд–4, ген неаллергенности версии четвёртой. Всё сверь и гони на фабрику «Генезис». По сверхсрочному тарифу.