Леонид: Испания (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 16

А еще он понимал то, о чем мы вслух не говорили: если бы не мое прямое вмешательство в дела Ягоды несколько месяцев назад, он бы сейчас не сидел на этой террасе, а лежал бы в могиле у Кремлевской стены.

Наконец, Куйбышев тяжело оперся двумя руками на набалдашник своей трости и медленно кивнул.

— Умеешь ты, Леонид, брать за горло аргументами, — его голос зазвучал с лязгающей, командирской твердостью. — Значит так. Неси сметы своего инженера мне на стол в понедельник. Бюджет перекроим. Найду я тебе скрытые резервы, срежем лимиты со второстепенных строек легкой промышленности. Если для выживания страны нужны масляные бассейны под землей — значит, построим масляные бассейны. Завод у тебя будет.

А Сталину мы вместе все объясним.

Поскольку поступили обнадеживающие сведения о готовности дизеля В-2 — мотор стабильно выдал на стенде восемьдесят часов работы, — я решил: время полумер прошло. Пора было вплотную ставить задачу по созданию среднего танка совершенно нового поколения.

Есть, конечно, Т-28М. Вполне рабочий вариант танка, на сегодняшний день. Модернизированный, укороченный Т-28 стал намного лучше своего неуклюжего многобашенного предшественника. Но он всё равно имел ряд серьезнейших, неустранимых недостатков. Прежде всего — архаичная, тяжелая и малоэффективная ходовая часть. Строить и развивать средний танк нового поколения на этой базе было бы несусветной глупостью.

Еще одним критическим недостатком Т-28 оставалась его заоблачная цена. Несмотря на всю нашу работу по упрощению конструкции танка, принципиально снизить его стоимость не удалось. Если легкий Т-26 в массовой серии стоил 45 000 рублей, то Т-28 изначально обходился казне в чудовищные 260 000. И, несмотря на все усилия технологов, сбить эту цифру ниже 186 000 рублей так и не вышло. Для машины, которая должна стать стальным хребтом нашей армии в грядущей мировой войне, это было непозволительно дорого.

Перед тем как запустить маховик нового проекта, я потратил пару дней на его обдумывание. Постарался вспомнить и систематизировать всё, что знал о современных бронемашинах из своего будущего. Знал я не то чтобы много — всё-таки моя специализация там, в другой жизни, лежала совсем в другой сфере, — но и не так чтобы мало.

За время командировок в зону СВО мне доводилось видеть вблизи и харьковский Т-64, и нижнетагильский Т-72, и ленинградский Т-80. На двух последних мне даже довелось покататься на месте мехвода. Т-72 мне, тогдашнему бэпэлашнику, показался трактор трактором — замызганный, гремучий, с неизменной лужей масла, растекшейся по днищу. А вот «восьмидесятка» произвела совершенно другое впечатление: ровный, мощный гул газотурбинного двигателя, невероятно плавный ход и какая-то абсолютная уверенность в собственных силах, которую получаешь, находясь в этой машине.

В общем, кое-что я знал и понимал на уровне интуиции и насмотренности. Кое-что читал, кое-что видел в кино, что-то слышал от ребят на «нуле» и от деда-фронтовика. Так или иначе, мои знания многократно превосходили всё, чем обладали советские конструкторы тридцатых годов. Оставалось лишь передать им это знание грамотным образом, не вызвав подозрений в сумасшествии.

Главным конструктором нового проекта я решил назначить Семена Александровича Гинзбурга. Несмотря на все его недостатки, всё-таки именно у него был самый большой и реальный опыт конструирования танков средней массы в этой стране. К главным недостаткам Гинзбурга как инженера можно было отнести его маниакальную страсть к чрезмерной сложности создаваемых машин и, как следствие, их высокую цену.

Но, как известно, нет людей без недостатков. Я решил нивелировать эту проблему, дав Семену Александровичу исключительно сильного заместителя, который будет с самого первого дня проектирования жестко бить его по рукам и заниматься исключительно вопросами технологичности и удешевления. Таким заместителем должен был стать Михаил Ильич Кошкин.

Поскольку вопрос конструирования среднего танка был критически важен для обороноспособности, для усиления конструкторского бюро Гинзбурга следовало также придать им группу толковых сотрудников из Академии ВАММ во главе с молодым и многообещающим Жозефом Котиным. Приехали Цыганов, Дик, Троянов, Астров. Кроме того, к работе я приказал немедленно привлечь молодого, въедливого студента, учившегося в одном из ленинградских вузов, — Николая Шашмурина.

Так как я прекрасно понимал, что при своей загрузке на Старой площади просто не смогу достаточно плотно контролировать эти работы (особенно с учетом того, что они будут происходить в Ленинграде и Харькове), всю линию работ по созданию и совершенствованию нового среднего танка я решил поручить Дмитрию Федоровичу Устинову.

Это было жизненно необходимо и для пользы дела, и непосредственно для самого Дмитрия. Ему было пора расти, пробуя себя в разных, смежных сферах военного производства. Чтобы в будущем стать настоящим Наркомом вооружений, способным вытянуть на своих плечах индустрию воюющей империи, ему было мало разбираться только в пушках или только в моторах. Он должен был пройти суровую школу: научиться сводить воедино капризную броню, сложную гидравлику, оптику и артиллерию, ломая ведомственные барьеры и амбиции конструкторов. Этот танк должен был стать его дипломной работой управленца.

Перед самым началом проектных работ я решил устроить крупное, установочное совещание в Москве, где и я, и военные смогли бы сразу, глядя в глаза исполнителям, высказать все свои пожелания.

Для этой цели Гинзбург и его ведущие специалисты были срочно вызваны из Ленинграда. Из Харькова ночным поездом уже ехали Кошкин с Морозовым. Сотрудники Академии ВАММ вместе с Котиным по сути уже находились здесь, в столице.

Сбор был назначен на утро. На моем столе лежали чистые листы ватмана, на которых мне предстояло набросать для них контуры машины, которая перевернет их представление о танкостроении.

Народу собралось много, всех мой кабинет не смог бы вместить. Совещание пришлось перенести в просторный зал Здесь, за длинным дубовым столом, покрытым краснйо материей, собрался цвет советского танкостроения — люди, чьими руками в ближайшие годы будет выкован стальной щит империи.

Войдя, я окинул взглядом присутствующих. Главной фигурой тут несомненно был Семён Александрович Гинзбург — высокий, остроносый, с подчеркнуто академичной, столичной выправкой. Напротив него расположились харьковчане — Михаил Ильич Кошкин и Александр Морозов. Они только что сошли с поезда. Кошкин показался мне обычным партийным функционером. Морозов, еще молодой, но уже начавший заметно лысеть конструктор, произвел более серьезное впечатление. Возможно, просто бритая голова придавала его лицу выражение какой-то преждевременной, тяжелой серьезности.

Чуть поодаль сидел щеголеватый Жозеф Котин, представлявший Военную академию механизации и моторизации. А в самом конце стола, на краешке стула, примостился совсем юный студент Николай Шашмурин. Он был совершенно изумлен и даже слегка напуган тем, что его выдернули из Ленинграда на совещание такого немыслимого государственного уровня, и теперь во все глаза смотрел на мои генеральские ромбы.

Справа от меня сел Дмитрий Устинов, разложив перед собой блокнот. Я не стал тратить время на долгие преамбулы.

— Товарищи, — я оперся кулаками о стол. — Танк, над которым мы будем работать — это очень инновационная, сложная машина, которая, я уверен, определит облик нашего танкостроения на ближайшие пять, а то и десять лет. Прошу отнестись к порученной работе со всем вниманием. Прежде всего, вам следует понять, что этот танк будет универсальным.

Я выдержал паузу, видя, как нахмурился Гинзбург. — До сих пор конструировали или только скоростные танки, такие как БТ, или только танки сопровождения пехоты, такие как Т-26. И те, и другие имеют один серьезный, врожденный недостаток — слабую противопульную броню. Из-за насыщения пехотных войск противника скорострельными противотанковыми орудиями эти танки уже не отвечают своему назначению. Они устарели, товарищи.