Развод - Таубес Сьюзен - Страница 13

Ее невинность доводила до исступления, Эзра бесновался. Он ставил ее в непристойные позы, но что бы Софи ни делала, оставалась неисправимо добродетельной. «Kouros[27], добродетельный мальчик» — так называл ее Эзра. Это доводило его до исступления, но он это обожал. «Нерон потерял бы голову от тебя», — говорил Эзра. Сомнительный комплимент, понимала Софи; исполнять обязанности жены по отношению к мужу в таких пикантных обстоятельствах казалось крайне парадоксальным.

— Почему ты не найдешь себе мужчину? — наконец спросила Софи. — В конце концов, содомия — дело мужское.

— Я думал об этом, — ответил Эзра.

— Тогда почему?

— Боюсь оказаться в роли женщины, — признался Эзра.

Он не хотел оказаться в роли женщины. Это в нем говорил еврей.

— Почему я тебя люблю? — бесновался Эзра в ночи. — Почему я все время к тебе возвращаюсь?

Он так об этом спрашивал, что сам же и отвечал, просто не с утвердительной, а с вопросительной интонацией.

С Эзрой было странно. Эзра всегда был на сцене: вот Софи рядом с ним на сцене произносит реплики, а в следующее мгновение, подобно уличному мальчишке, подглядывает сквозь подмостки за игрой великого комика; так и дергалась туда-сюда, будто на скверно смонтированной кинопленке, и всегда была женщина, дожидалась его в постели, может даже выключив свет; женщина дожидалась, когда он безмолвно придет к ней в темноте; женщина хотела чего-то от мужчины, того, чего может дать только он один и больше никто, и дать только ей. Эта женщина ждала своего мужа. Что же до комедии, Софи и от этого получала удовольствие, потому что Эзра получал от этого огромное удовольствие; может, она поверила в роли, которые он отвел им, может, она жила этим и получала от этого удовольствие, как упрекал ее Эзра.

Другая женщина ждала и хотела реальности. Шло время, Софи все яснее и безнадежнее понимала, что эта вот клоунада и есть чудовищная реальность их отношений с Эзрой, что по-другому не будет; пожалуй, она знала об этом все те годы, что была замужем за Эзрой, знала, что с Эзрой по-другому не будет, и все это время была другой женщиной, которая ждет другого мужчину, как бы ни уверяла себя в обратном: она хотела жить правильно и пристойно. Эзра это видел, Эзра понимал с самого начала, что такой мужчина, как он, неспособен сделать Софи счастливой, и вечно потешался над ней из-за этого. «Я знаю, какой мужчина может сделать тебя счастливой», — говаривал Эзра и описывал полушутливо, полусерьезно мужчин, которые понравились бы его жене, одни были выдумкой, других — настоящих — Эзра приглашал в гости, но Софи не выказывала к ним ни малейшего интереса, потому что хотела жить правильно и пристойно, это всё, чего она хотела, и хотела тем более пылко, что Эзра смеялся над правильностью и пристойностью.

Софи приняла как часть брака тот факт, что два человека шагают рядом в одиночестве и неприятии. Но не умела смириться с тем, что вера ее, воля и гордость в конце концов истощатся. И когда они истощились, не простила ни Эзру, ни себя. Как бы она ни винила Эзру за глупость, себя она винила куда более сильно и непрерывно за то, что глупость Эзры ее победила. Софи пыталась поверить, будто уходит от Эзры не потому, что потерпела поражение; она отказывалась признавать, что в этом браке поражение потерпели оба, пусть у нее ничего не осталось, кроме возможности отказаться это признать. Но во всем этом не было особого смысла, и в конце концов она не могла объяснить самой себе, почему уходит от Эзры, почему именно сейчас, а не три года назад и не через год. А теперь ей пришлось объяснять это прочим — Эзре, своему адвокату, родным, детям, друзьям в Париже и Нью-Йорке. Себе ей сказать было нечего.

Она не желала обсуждать с Айваном — они только что познакомились — свой брак. «Несчастный случай», — резюмировала она, досадуя, что Айван вытянул из нее признание — не столько расспросами, сколько тем, что пресекал ее отговорки и делал собственные выводы, и ей приходилось на них возражать, чтобы он не зашел чересчур далеко. Поначалу Софи раздражало, что приходится отражать его попытки исподволь прощупать почву, когда они встречались обсудить его андеграундный фильм или ее книгу, но по мере того, как от недели к недели разговор развивался и она осознавала, что в этой игре Айван куда искуснее — и по части отговорок, и по части теорий, — Софи задавалась вопросом, почему Айван так хочет понять ее отношения с Эзрой. Для того ли, чтобы лучше понять ее? Не то чтобы ей не хотелось, чтобы он узнал ее лучше, но та, прежняя, уже не она. Для того ли, чтобы понять, почему распадаются браки, чего именно женщина не может простить мужчине; из-за собственного ли будущего — а может, для своего нового фильма? На этот вопрос Софи не знала ответа.

Какой бы ясности ни искал Айван, в действительности он пытался заставить ее взглянуть иначе на собственную жизнь, Софи сразу это почувствовала, растрогавшись из-за ревнивой тревоги Айвана и его беспардонных шуточек об Эзре. Ее обстоятельства злили Айвана. Он не может допустить, чтобы такие, как Эзра, одерживали победу (и еще Айван боялся, что Софи вернется к Эзре, за ее уклончивостью ему чудилась нерешительность). Но почему это его так мучит?

И почему ей по-прежнему хочется видеться с Айваном? Разговоры эти ее смущали, и в его обществе, так часто угрюмом, мрачном, молчаливом — а порою он говорил так, словно сам не из этого мира, — ей было неловко. Лишь после того, как они обнялись, она осознала, что именно этого и ждала.

Теперь ей хотелось бы поговорить с Айваном искренне, но она не знала, как к этому подступиться, и эта новая любовь заставила ее усомниться, любила ли она когда-нибудь Эзру. Отчасти она прятала за желанием любить Эзру свое равнодушие. Выйдя за него замуж, она в чем-то осталась прежней, и раньше Софи казалось, что это хорошо, но теперь, когда любовь так ее изменила, придется пересмотреть свои убеждения.

Она осознала, что лишь отдала себя Эзре в пожизненное пользование, и то не всю, Айвану же сдалась, не раздумывая, а ведь собиралась, самое большее, закрутить с ним счастливый романчик недели на три, — и не могла отыскать в этом смысл. Быть может, такова подоплека сложившихся обстоятельств: брак подразумевает долгосрочное пользование, истинная же и полная отдача возможна лишь там, где о длительности нет и речи. Но Софи, если честно, в это не верила, и даже теперь к ее тихому счастью с Айваном примешивалась фальшь — оба чувствовали и сознавали, что это неправильно. Простое приходилось скрывать; желая стать для Софи больше, чем любовником, он с наигранной нежностью прикидывался всего лишь любовником. Нежность была подлинной, и Софи приходилось от нее защищаться, прикрываться деланым эгоизмом, изображая для них обоих, что садясь в самолет, летящий в Париж, себя настоящую она оставляет в Нью-Йорке. А глаза их все время твердили: мы лишь притворяемся, что мы притворяемся. Истина мешалась с ложью, иначе и быть не могло, это понимали оба, пусть даже не понимая положения дел, и хотя Айван пытался прояснить ситуацию, он знал, что это бесполезно и что все слова, сказанные ими, лишь оберегают молчание, которым они выучились наслаждаться.

— Что ты будешь делать в Париже? Почему именно Париж? — допытывался Айван. — И что ты делаешь здесь, со мной?

…В ОРЛИ ТЫ В РАВНОЙ СТЕПЕНИ далеко и от Парижа, и от Нью-Йорка. Мелодии летят за тобою вверх по эскалатору, по стеклянным залам с магазинчиками и прилавками с парфюмерией, везде те же две мелодии, перед которыми сонный голос объявляет passagers de destination — passagers arrivant de —[28]. В кинотеатре Орли идет «Нежная кожа»[29]. Мне бы не следовало сейчас писать тебе. Когда я думаю о нас в двух наших разных часовых поясах, мне становится страшно. В твоей комнате только светает. Здесь же цифры бегут в прорезях на табло, и эта картина отмечает каждую минуту быстрее, чем на часах… Хватит писать. Объявили выход на посадку.