Развод - Таубес Сьюзен - Страница 12

— Нет, Эзра. Пожалуйста. Ты разбудишь детей.

— Но почему? Вот странно! Ты и правда чудачка. — Он улыбается недоуменно. С другими она спит, а с мужем отказывается? Он ведь всё знает — и про ее роман с Роланом, и с этим богатым молодым коллекционером, с которым ее познакомила его подружка. Он всё знает и не возражает, пусть Софи развлекается. Никто не скажет, что он не самый великодушный муж на свете. — Иди же, сделай милость… не бойся, положи голову мне на плечо, — он смеется. — Ладно, клади на подушку.

— Не могу, — шепчет она.

Он, все так же смеясь, гладит ее по груди.

— Софи. Малышка. Ты плачешь? Я знаю, что ты чувствуешь. Неужели все так плохо? Не может быть. Притворись, что я незнакомец. Не плачь, пожалуйста, не плачь…

Она встает с постели.

— В чем дело? Вернись, Софи.

— Не могу.

Она надевает пальто.

— Чего не можешь?

— Не могу забыть, что когда-то тебя любила.

— Куда ты?

Мне нужно пройтись, отвечает она негромко. Нет, одной. Мне нужно побыть одной. Ничего страшного, успокаивает она Эзру. К семи я вернусь: дети как раз проснутся.

— Ложись в постель. Сними пальто.

Она не снимет пальто, пока он не уйдет. Ока хочет видеть, как он уходит.

— Сейчас. Немедленно.

— Я могу одеться. Ты правда хочешь, чтобы я ушел?

Невозможно смотреть на это не раздражаясь: он даже рубашку не может заправить как следует. Он рыдает, не стыдясь, как ребенок, слезы капают ему на ботинок. Не лучше ли было бы лечь с ним в постель — из чистой прихоти, сделать хоть что-нибудь, надрать друг другу уши…

— Ухожу, ухожу, — всхлипывает он, а ее трясет от злости.

Но собирается он очень медленно. Наконец вышел. Она запирает дверь на щеколду. Но он никуда не ушел. Она слышит, как он рыдает на нижней площадке. «Единственная женщина, которая любила меня по-настоящему… Знаю… Знаю… ни одна женщина больше никогда…» — причитает на лестнице Эзра. Вот чего он хочет. Эзра всегда побеждает. Чуть погодя уходит. Разумеется. Не так уж он и злится. И вернется через две недели, чтобы опять умереть, подобно герою старого комикса.

Все сводится к тому, что выбора нет. Перечитывает длинное письмо из Нью-Йорка — не любовное, решает Софи — и ясно понимает, что и он, как она, бессилен разорвать их связь. Он не смиряется с тем, что ее молчание — это конец. В сложившихся обстоятельствах невозможно закончить их связь как положено, но и не закончить — невыносимо. Раздражает, как недочитанная книга, когда знаешь, что недостающие последние страницы существуют в чьих-то руках — адрес на конверте перед нею, — или, если в руках судьбы, тем больше причин предпринять эту поездку. Безрассудство… Необходимость… Она должна поехать туда, пусть для того лишь, чтобы уничтожить мифических персонажей, которые кормятся человеческим временем, тучнеют с каждым письмом, созданные барьером воды, многих миль, которые превращаются в часы полета, которые превращаются во французские франки…

Быть может, он всего лишь хочет по-прежнему писать ей; хочет, чтобы и она по-прежнему ему писала…

Что именно было в письме, на которое Софи в конце концов наклеила марку и которое опустила в прорезь синего почтового ящика, останется неизвестным. Когда через неделю пришел ответ от Айвана, она поднималась по обшарпанной лестнице с бутылками лимонада, минеральной воды «Виши», vin ordinaire, baguettes[25], придерживая подбородком конверт наверху пухлого пакета с продуктами; ее так и подмывало поставить пакет на пол и прочитать письмо, и на площадке четвертого этажа она поддалась искушению. Еще одно письмо от него следующей почтой — со словами «на первое не обращай внимания, оно написано в порыве безумия», — но говорилось в нем, по сути, все о том же; она надорвала конверт, выходя из дома, и прочитала письмо, пока шагала по бульвару. От первого письма она расплакалась. От второго рассмеялась.

КАКОЙ СМЫСЛ ОТЫСКАЛА Софи в своей жизни, когда сидела в самолете, летящем в Нью-Йорк, куда направлялась уладить дела, чтобы прочно осесть в Париже? Никакого.

Какой смысл отыскала Софи в своей жизни, когда сидела в самолете, улетающем из Нью-Йорка, где у нее была счастливая любовная связь? Никакого.

Какой смысл отыскала Софи в своей жизни, когда садилась в самолет в аэропорту Орли, чтобы вновь лететь к любовнику? Какой смысл она отыскала бы в своей жизни по прибытии через неделю, год, десять лет?

Софи всегда полагала, что размышлять о смысле жизни, пытаться найти в жизни смысл — занятие досужее и бесполезное. Даже хуже, чем бесполезное: оно положительно нездоровое. Словом, дурная привычка. И, как большинство дурных привычек, это занятие нам навязывают и поощряют другие люди, их суждения — как утверждения, так и вопросы. Столкнувшись с бессмыслицей чужих суждений, Софи, разумеется, предпочитала бессмыслицу собственного толка. Со временем она поняла, что, если ей надобно избегать споров, следует быть сговорчивее. Сохраняя невозмутимость, собеседника не умилостивишь, даже если улыбаешься и киваешь: этого мало.

Люди жаждут мнений. Обычно за нее говорил Эзра. Когда он выражал ее точку зрения в компании, она думала: вот и славно. У нее нипочем бы не получилось так выразить точку зрения — так искусно и убедительно, как Эзра; она не сумела бы, ей никогда не удавалось высказать мнение. Когда Эзра высказывался за нее или о ней, мнения он черпал из их разговоров, ее замечаний о книгах, которые он заставлял ее читать. Мнение, получившееся в результате, не бывало ни истинным, ни ложным; это было всего лишь творение Эзры для полной комнаты людей, которые в противном случае обиделись бы на молчание его жены.

Ей было странно, даже немного неловко, что Эзра в ее присутствии говорит за нее и о ней — так, словно ее здесь нет или она в трансе. Правда, она не слушала — и даже не замечала, что не слушает. Впрочем, Софи не забывала, что она жена Эзры и сидит в компании; что под этим прикрытием она может быть где угодно или нигде, кем угодно или никем. Пожалуй, она получала от этого слишком большое удовольствие, как упрекал ее Эзра наедине. Он жаловался, что она вынуждает его говорить за двоих, это она-то, которая считает разговоры чушью, вынуждает его, бедного дурака! Не правда ли, ей так проще, не правда ли, ей повезло, что у нее есть такой верный слуга и толкователь. Чем был бы дельфийский оракул без тех, кто его толкует? Ein stinkendes Loch[26]. Когда Эзра передразнивал ее и себя в этих ролях, Софи, пожалуй, гадала, каково на самом деле ее положение.

Эзру она терпеть не могла, а вот брак — обожала. Он служил ей многослойным покровом, бремя которого было ей в удовольствие. Облекшись в этот покров, ей было проще, легче войти в людную комнату, он оправдывал ее присутствие в этой комнате. Он служил ей готовым платьем для публичных мероприятий. Жена Эзры: таков был ответ каждому, кто желал с ней познакомиться. Она — та женщина, на которой женился Эзра Блайнд. Положение это обладало весом и властью, подобно непроницаемому плащу, защищало ее от неминуемой стаи любопытствующих, болтливых, склочных, задающих вопросы людей. Покров сносил принудительные метки и ярлыки, впитывал неизбежные пятна, ткань его морщилась и любезно растягивалась. Он берег ее кожу. Как же ей не ценить столь полезное одеяние?

Что же до Эзры, то он, хоть и сетовал на жену, и подшучивал над ней, все же знал, что ему досталось сокровище. Она не такая, как другие женщины. Он рассказывал ей о других женщинах, когда они лежали в постели, о женщинах, которых знал до нее, — или о тех, от которых только что вернулся: потому что он солгал, он ходил не в библиотеку и не прогуляться с рабби Иксом, и теперь, когда они в постели, он может сказать ей правду, поскольку она единственная, кого он любит. «Почему — не знаю», — говорил он и приводил целый ряд причин, в силу которых он понимает, что должен любить ее, однако для него это неестественно. «Я правда не знаю, почему я люблю тебя», — говорил он, потому что она не такая, как другие женщины, кого он знал или вожделел. Она сложная, невозможная, но не так, как другие женщины — они пилят, требуют, липнут, — если, конечно, она не в отчаянии, тогда он хотя бы знает, как с ней обходиться: смеяться над ней, бить ее, трахать, льстить, измываться над ней, утешать; тогда она совсем как другие женщины. Но недостаточно, сетовал Эзра. Он рассказывал ей о том, что вытворяют в отчаянии другие женщины, как глубоко падают, рассказывал об их непристойностях, извращениях, о том, что они готовы позориться, унижаться, умолять, чтобы об них вытерли ноги. А Софи мазохисткой не назовешь, вздыхал Эзра. И бьет он ее по нужде, а не ради секса, как любую другую, которая ползает на четвереньках и умоляет, чтобы ее отхлестали плеткой, которая жаждет есть его дерьмо; да, она умоляла его. На Софи его слова не произвели впечатления. Она даже толком не приревновала и не оскорбилась. Отец объяснил ей, когда она была еще девочкой, почему мужчинам, чтобы получить удовольствие, требуются непристойности, почему нельзя, чтобы все было просто. Ну и вот. И если, невзирая на это, она хочет, чтобы все было просто, то потому лишь, указывал Эзра, что она дитя и неисправимо романтична. Если то, чем занимается Эзра, ей не очень-то нравится, это дело вкуса, но судить его по законам общества она отказывалась принципиально. Она не просила буржуазного брака, и даже если ею овладевало уныние из-за того, что ей казалось, будто она очутилась в ловушке буржуазного брака, поведение Эзры доказывало: это не так. Какого же брака хотела Софи? Во-первых, она вообще не хотела заключать брак. Это Эзра хотел заключить брак. И был поражен, когда на первое его предложение она ответила: давай лучше жить в свободной любви; его реакция удивила, позабавила и в конце концов растрогала Софи, ведь он выставлял себя космополитом, человеком вольным, вдобавок они, между прочим, лежали в постели, Эзра, уязвленный ее легкомыслием, заявил, что лишил ее невинности в твердой надежде на то, что они поженятся. Ее заинтриговал тот факт, что он так на этом настаивает — и не может объяснить почему. В буржуазный брак Эзра тоже не верил, как, впрочем, и в ортодоксальный еврейский. Может, это в нем говорил еврей? Или мужчина? Что-то такое, чего она, как женщина, не понимает? Она пыталась определиться, нравится ей Эзра или нет, но больше всего ее занимало, что он всерьез настаивает на женитьбе, и когда Софи согласилась, она согласилась на брак, а насчет Эзры еще не решила. Но, выйдя замуж, радовалась тому, что все так случилось: кто знает, вдруг она никогда не решила бы, нравится ли ей Эзра? А ведь это, по сути, неважно! Пока они не поженились, она толком не понимала, что это единственный респектабельный и естественный образ жизни. Два человека, мужчина и женщина, живут вместе, и это объективно правильно; раз навсегда принять, что дела обстоят именно так, и не тратить время на то, чтобы глазеть по сторонам или бесконечно анализировать свои чувства, — вот достоинство брака. Так Софи нашла себя и, хотя в теории по-прежнему смотрела на брак косо, на практике нм наслаждалась, наслаждалась парностью как таковой, существовавшей независимо от настроений, симпатий и антипатий, парностью, которая не нуждалась в причинах и которую эти причины не могли погубить; любовные похождения Эзры, его потребность в развлечениях скорее ее озадачивала, чем оскорбляла, Софи понимала, что эта потребность возникла не потому, что она ему чего-то недодает, точно так же, как она сама хранила верность Эзре вовсе не потому, что питала к нему нежные чувства; просто они жили по-разному.