Женился. Развёлся. Счастлив? (СИ) - Фомина Татьяна - Страница 15

— Ты так и уйдёшь? — задаю вопрос хриплым голосом.

Наталья поворачивается, и я встречаюсь с ней взглядом.

— Не хотела тебя будить… — стрелой вонзается в самое сердце.

Всё. На ЭКГ можно не ходить — электрокардиограф не справится с такой нагрузкой.

Наталья

Я не бездушная. Это жизнь сделала меня такой, лишив романтики и веры в чувства. После развода мне некогда было жалеть себя — нужно было поднимать сына. И теперь Вася — единственный мужчина, которому есть место в моём сердце.

За прошедшие четыре года у меня ни разу не возникло мысли построить новые отношения. Зачем? Что вдвоём легче? Но и тяжелее тоже вдвойне, если не больше. Для продолжения рода? У меня растёт сын. Потому что так принято? Полная ерунда. Для решения материальных и финансовых проблем? Я прекрасно справляюсь со всеми проблемами сама. Чтобы быть желанной и ценной для кого-то? Как специалист я достаточно востребована, а всё остальное глубоко зарыто.

К этому же списку могу добавить, что у меня нет страха одиночества. Даже, когда мой сын вырастет, я не буду держать его возле себя, а отпущу. Как сама уже давно ушла от родителей и живу самостоятельно.

Иконников напрочь убил во мне желание не просто испытывать какие-то чувства к мужчине, но и подпускать кого-то близко к себе. Одного раза замужества мне хватит на всю жизнь, а наступать на те же грабли могут только дурочки, которым нравится повторять свои же ошибки.

Мои мысли снова возвращаются к Павлу. Вчера я долго не могла уснуть, посмеявшись над дурацким каламбуром, что из-за Бессонова осталась без сна.

Обычно я могу сразу определить характер человека, но с новым соседом с самого начала всё пошло не так. Из прожжённого ловеласа он очень быстро превратился в обычного человека, обезоруживая своим обаянием. Вот есть в нём что-то такое притягательное, что никак не поддаётся объяснению.

Возможно, всё дело в том, что я сознательно чувствую себя виноватой перед этим мужчиной. Виноватой и обязанной. Мало того, что он починил Васе компьютер, так ещё и всю ответственность за то, что пострадал сам, взял на себя. Последнее я не в состоянии объяснить до сих пор. К тому же мой сын настолько от него в восторге, что в глубине души я чувствую неприятную ревность. Не может совершенно чужой человек за короткий промежуток времени завоевать доверие и любовь окружающих людей!

Даже баба Тася, которую я встретила, когда вчера вернулась из БСМП, на мой вопрос слишком положительно отозвалась о нашем новом соседе. И лампочку на этаже он вкрутил, и петли на подъездной двери смазал, даже ручку на стеклопакете починил. Настоящий герой, без которого неизвестно как мы бы все жили.

По-хорошему, мне бы успокоиться, что я ошиблась, и Павел Бессонов никакой не маньяк, но я не могу смириться с его присутствием возле моего ребёнка.

— Мам, а ты к Паше поедешь? — спрашивает сын. Подходит и обнимает меня со спины.

Накрываю его руки своими.

— Вася, я же просила не называть его так, — напоминаю.

— Ну, мам. Мы так с ним договорились…

— Ко взрослым не принято обращаться просто по имени.

— Это я знаю. Но Паша по-другому не хочет.

— А так неправильно.

— Я же зову Вадима просто Вадим, а он тоже взрослый, — спорит мой ребёнок.

— Вадим твой двоюродный брат, а Павел — чужой человек.

— Он не чужой, — обиженно сопит. — Как ты не понимаешь?!

Я и правда не понимаю. Не понимаю, почему Вася его защищает. Не понимаю, как оградить своего сына от этого общения. Не понимаю, почему я просто не могу вычеркнуть мужчину, как делала уже не раз. Наверное, потому, что сама виновата перед ним, но это очень слабый аргумент.

Смотрю на время. Я бессовестно пропустила утренние часы приёма, и сейчас уговариваю себя, что просто могу съездить в больницу, оставить передачу и… не встречаться с Павлом. И сама же себе возражаю: не могу. Дурацкая принципиальность! Мне нужно самой убедиться, что ему не стало хуже. Из-за меня.

Из палаты Бессонова выходит мужчина, пропускает меня внутрь и закрывает за собой дверь. Замираю на пороге. Павел лежит, отвернувшись, и никак не реагирует. Подхожу ближе. Спит. Бесшумно ставлю пакет на тумбу, замечая, что рядом стоит ещё один. Заглядываю в пакет. Большой кусок домашнего пирога и закрытый контейнер. Вот же врун! Никого у него нет! Тихо разворачиваюсь и спешу на выход. Согласна, что мой уход больше похож на трусливое бегство, но своё обещание я сдержала.

Берусь за ручку и медленно опускаю её вниз. Остаётся открыть дверь и выйти…

— Ты так и уйдёшь? — прилетает в спину.

И почему мне так «везёт» в последнее время? Медленно поворачиваюсь и заставляю себя посмотреть в лицо Бессонову.

— Не хотела тебя будить… — эхом в ушах звучат слова, которые произношу сама.

Что за чертовщина со мной происходит?

— И просто бы ушла? — обвиняет Павел, резко садясь на кровати. — А я ждал тебя… — признаётся и показывает рукой на место рядом с собой.

Послушно, словно нахожусь под гипнозом тёмных, цвета горького шоколада, глаз, подхожу ближе и сажусь рядом с мужчиной. Вот что я делаю?

— Я должна извиниться…

— Не должна. Любая мать на твоём месте поступила бы так же. Мы это уже выяснили. Спасибо, что не убила, — шутит, и на мужских губах появляется лёгкая улыбка.

— Мне очень жаль, — отвожу взгляд.

— А мне — нет, — сбивает с толку. — Смотри… — тянется и достаёт кораблик, сделанный из бумаги. — Это тебе.

— Это что? Результат обследования? — рассматриваю нечитаемый почерк на поделке.

— Ерунда какая-то, — отмахивается от моего вопроса. — Цветочки делать я не умею, а вот кораблики не разучился ещё.

— Я про бумагу, — замечаю укоризненно.

— Я не читал. Здесь так скучно, что даже в «Морской бой» поиграть не с кем, — жалуется, подвигаясь ближе. — Эй! Ты что делаешь?

— Разворачиваю, — игнорирую возмущение и читаю медицинское заключение, стараясь не обращать внимание, что Бессонов сидит слишком близко.

— Я же говорил, что я здоров, — замечает Павел, когда я заканчиваю читать. — Такой кораблик сломала…

Кажется, я начинаю понимать, что нашёл в Бессонове мой сын. Они с ним на одной волне. Это как раз тот случай, когда разница в возрасте совершенно не имеет значения.

— Это я заберу с собой, — констатирую, показывая на измятый лист. Хочу проконсультироваться по паре моментов, которые не поняла.

— Вообще-то я тебе его и так подарил.

— Спасибо, — благодарю за оригинальность.

— Так теперь не за что… — интонацией намекает, что «подарок» я сломала.

Вижу, что шутит. Опять. Может, и, правда, здоров, а я тут за него переживаю?

Несмотря на нешуточность ситуации, Павел не желает отнестись к ней серьёзно. Хотя вчера он меня удивил, когда согласился на госпитализацию и обследование. А сегодня опять за своё?

— Я пойду… — отворачиваюсь и резко встаю, но Павел ловит меня за руку, дёргая на себя.

Не удерживаю равновесие и падаю на мужчину, выставляя ладони, но всё равно попадаю в кольцо крепких рук. Наши лица так близко, в жалком сантиметре друг от друга, что я чувствую тепло чужого дыхания. Мужской взгляд темнеет и опускается на мои губы.

— Даже думать не смей, — предупреждаю, с трудом шевеля губами.

Каждая секунда кажется вечностью, прежде чем Павел поднимает взгляд.

— Снова ударишь? — спрашивает хриплым голосом, а в глазах плавится шоколад.

— Нет, — еле слышно хриплю в ответ. В лёгких не хватает воздуха, а вдохнуть я не могу.

Из такого положения не ударить, и он это прекрасно понимает. Так же как и то, что брыкаться как малолетка, только вышедшая из пубертатного кризиса, я не буду. Но и он, я уверена, не станет использовать свою силу и превосходство в весе, а будет провоцировать на согласие.

Нужно всего лишь сказать твёрдое нет, чтобы расставить точки. Раньше я, не раздумывая, так и делала. Тогда почему до сих пор не могу разорвать зрительный контакт, чтобы выйти из нелепой ситуации?