Ты ко мне вернешься, жена (СИ) - Кац Мария - Страница 6

— В твоей-то хрущёвке? — не удерживаюсь я от колкости, тут же кусая язык.

Но Дима не злится. Он горько ухмыляется.

— Да, Олеся. В моей убогой хрущёвке. Где нет вертолётов, но есть тишина. И где тебя хотя бы не будут искать первым делом.

Он встаёт, и его тяжёлая рука на мгновение ложится мне на плечо. Тепло, опора, та самая братская защита, которая была со мной с самого детства.

— И, Олеся? — он останавливается в дверном проёме. — Не злись на маму. Она просто… она просто боится за тебя. Боится, что ты повторишь её судьбу. Что останешься одна с ребёнком. Что не будет опоры. Что придётся пахать, чтобы обеспечить минимум для своего ребенка.

После ухода Димы я еще долго сижу одна на кухне. Смотрю на стену перед собой, анализируя день. Мне нужно что-то уже решить. Отпуск заканчивается через две недели, значит, скоро мне нужно будет вернуться в офис или же написать заявление на расчёт. С учебой я еще могу решить вопрос. Напишу академ, а после родов смогу восстановиться.

Поворачиваю голову к окну, и взгляд сам цепляется за припаркованный черный внедорожник. Он здесь. Марат здесь.

Ледяная волна прокатывается по всему телу, сковывая дыхание. Он как хищник не показывается. Как опытный охотник, который знает, что добыча сама выйдет из укрытия. Или… он знает, что я здесь одна.

Моя рука инстинктивно тянется к животу, защищая тайну, которая уже не кажется такой уж тайной. Игорь предупреждал. «Он прочитает тебя по одному взгляду».

Он точно пришёл за наследником, и я здесь совсем одна, и бежать мне некуда.

Марат

Я стою в тени старого клёна, не сводя глаз с окна на третьем этаже. Она стала моей навязчивой идеей. Первой и единственной. До неё были женщины. Красивые, умные, удобные. Мимолётные романы, не оставлявшие следа. Они были как сменные магазины к автомату — выполняли свою функцию и забывались. А она… Она была как первая пуля, попавшая в сердце. Ранение, которое не заживает.

В голове всё ещё стоит тот образ. Наша встреча в банке. Хрупкая, почти игрушечная блондинка в деловом костюме. Глаза цвета летнего неба, расширенные от ужаса. И этот крик. Пронзительный крик самого инстинкта жизни: «СЗАДИ!». Она спасла меня. Не физически — я и сам бы справился. Но она бросила вызов собственному страху ради незнакомого человека. Бойца, который шёл на смерть. В её глазах, полных ужаса, я увидел уверенность. Ту самую, что искал всегда, но не находил ни в ком.

Я не смог выбросить её образ из головы. Это была настоящая одержимость. Я, командир отряда, привыкший к железной дисциплине, вдруг начал действовать на чистом инстинкте. Я стал узнавать о ней всё. А потом — просто пришёл к её дому. Стоял под окнами, как сейчас, и не мог заставить себя уйти. Ухаживания были такими же прямолинейными, как и я сам. Я шёл напролом, сметая её робкие отговорки. И если бы кто-то из моих бойцов так помешался на женщине, я бы счёл его слабаком. Но в себе я не мог и не хотел это остановить.

А потом… Потом была наша первая ночь. Я чувствовал все её эмоции. Она смотрела на меня с таким безграничным доверием, что у меня внутри всё окончательно перевернулось. Так доверяют только напарнику в самом пекле. Это было страшнее и ответственнее, чем любое задание. Я стал её первым. И в тот момент понял, что она — моё последнее. Точка невозврата.

Именно страх её потерять заставил меня уйти со службы. Не её просьбы, не её слёзы. А этот животный, всепоглощающий ужас, что однажды, вернувшись из командировки, где я спас кого-то, её не станет. Что меня не было рядом, когда я был ей нужен. Я, видевший смерть в лицо десятки раз, не мог смириться с мыслью, что её смерть может стать платой за моё призвание.

Ради неё мне пришлось с мечтой распрощаться. Службу оставить. Против родителей пойти. А она? Она не поняла даже этого моего жеста. Просто ушла в пустоту, выключив телефон. Просто потому, что ей что-то там показалось.

Паника, накрывшая меня, когда она ушла, отключив телефон, давно меня не накрывала. Я привык к риску. За плечами — множество горячих точек. Но тишина в квартире была хуже любого обстрела. Не было врага, которого можно уничтожить. Не было тактической задачи. Только осознание, что её нет.

Что я сделал не так? Чего ей не хватило? Разговоров о любви? Громких признаний? Я — человек действия. Я видел цель — сделал её своей женой. Я хотел семью — создал для неё все условия. Разве роскошная квартира, машина, возможность ни в чём себе не отказывать — разве это не любовь? Разве моя верность, а я был верен, чёрт побери, все эти три года, разве это не любовь?

Я думал, она понимает меня. Думал, она видит меня настоящего. Жёсткого, немногословного, но надёжного. Трёх лет должно было хватить.

А она… она увидела какую-то дуру в кабинете и сбежала, обвинив в измене. Не попытавшись разобраться. Сбежала, как трусиха с поля боя.

Чёткий силуэт в рамке окна замирает. Она смотрит вниз, и я словно чувствую, как она перестаёт дышать. Пугливо замирает. Всё внутри закипает от этой немой сцены.

Вибрация телефона нарушает тишину в салоне. На дисплее высвечивается “отец”.

Разговоры с ним последние три года — это тягостное, полное взаимного непонимания противостояние. Он так и не простил мне уход из СОБРа. Раньше я был его гордостью. Он рассказывал обо мне друзьям и родне, а сейчас я стал обычным барыгой и спекулянтом, променявшим погоны на грязные деньги и юбку.

— Привет, сын, — его голос всё такой же сухой и отстранённый.

— Здравствуй, папа.

— У матери инфаркт. Скорая два часа назад забрала. Во вторую городскую.

— Я выезжаю, — коротко бросаю, чувствуя, как на плечи ложится новый груз.

Вешаю трубку. Взгляд снова прилипает к окну. Её уже нет там, но я знаю, буквально чувствую, что она стоит напротив и смотрит.

Передо мной — два фронта. Два провала. На одном — мать в реанимации и отец, для которого я — разочарование. На другом — жена, для которой я — предатель, хотя это она предала первой, когда сбежала.

Отец ждёт. Приказ есть приказ, пусть и отданный не по уставу. Но здесь, за этим стеклом, — всё. Причина, по которой я предал свою мечту. Причина, по которой я дышу.

Она не открывает дверь добровольно? Для меня двери никогда не были проблемой. Ни тогда, в банке, ни сейчас. Можно подняться, и одним точным ударом плеча рядом с замком…

Провожу рукой по лицу, напоминая себе, что за дверью не террорист, а она. И если я так войду, это будет не штурм. Это будет окончательное уничтожение того хрупкого моста, что когда-то связал нас в банке, полной дыма и страха.

Тянусь к ручке двери, сжимая до боли в висках челюсть.

Выбор.

Сука!

Снова проклятый выбор. Между долгом к семье, в которой я стал чужим, и одержимостью к женщине, которая сама от меня отказалась.

Я снова смотрю на её окно. И в этот момент принимаю окончательное решение.

Олеся

Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Он просто стоял внизу и смотрел. Смотрел на мое окно, как три года назад. Только тогда в его взгляде была та самая одержимость, которая в итоге меня сломила. А сейчас… сейчас он даже не вышел из машины. Просто развернулся и уехал.

Что это было? Запугивание? Тактический ход? Показать, что от него не спрятаться, а потом демонстративно развернуться и уехать, оставив меня в неведении и страхе? Чтобы я сама начала сходить с ума, ждала его возвращения каждую секунду?

Я прислушиваюсь к шуму моторов за окном, и в горле снова подкатывает противный комок тошноты. Он поднимается откуда-то из самого низа живота, сжимая гортань и заставляя меня сглотнуть густую и вязкую слюну. Этот страх — не просто холодок по спине. Это что-то физическое, тяжёлое и живое, что обвилось вокруг лёгких и с каждым вдохом сжимается всё туже. От бессилия сводит пальцы, я сжимаю их в кулаки, пока не становится еще больнее.