Ты ко мне вернешься, жена (СИ) - Кац Мария - Страница 12

Мой телефон постоянно включен. Я знаю правила игры. Такие, как я и Ренат, — расходные материалы. Мы знаем, на что идём. Знаем, что за этим следует. Только вот я не могу всё вот так оставить. Здесь свои правила, свои тени. Я использую все старые, неформальные связи, все долги, все немыслимые рычаги, которые остались у меня со времён службы. Встречи проходят в нейтральных зонах, разговоры ведутся намёками. Каждое слово взвешено. Каждая информация стоит бешеных денег или старых одолжений.

Отцу долго не рассказывал об этом. Когда он всё узнал, молча пришёл ко мне, протянув свою старую, потрёпанную записную книжку с телефонами людей, о существовании которых я предпочитал не вспоминать. Безмолвное предложение спуститься в ту самую тень, от которой я когда-то ушёл. Я взял её. Принял риски, потому что по-другому быть не может.

И сегодня, на двадцать второй день, у меня получилось. Местонахождение Рената установили. Его нашли в заброшенном ангаре на старом заводе. Связанного, избитого, но живого. Мне вновь стоило больших усилий, чтобы его доставили в закрытый медицинский комплекс, и сейчас врачи, свои, проверенные, борются за то, чтобы спасти ему руку, которую пытали током, и вывести из состояния глубокого шока.

Я стою перед огромным панорамным окном своего кабинета, глядя на ночной город. В руке — стакан виски. Лёд уже растаял, разбавив дорогой алкоголь водой. Я не чувствую его вкуса. Во рту — только пепел. Пепел от сгоревших нервов, от страха, который я не признавал вслух, от ярости, которую пришлось сдерживать, чтобы не сорваться и не уничтожить всех причастных, нарушив все договорённости.

Эти три недели адского напряжения, эта борьба за брата в тишине, за кулисами, это постоянное балансирование на лезвии… Всё это выжгло во мне всё лишнее. Весь гнев на Олесю, всю обиду, всё непонимание — всё это сгорело внутри меня, превратившись в пепел.

За это время я понял одну простую вещь — вся эта мощь, связи, влияние — всё это иллюзия. Главное, чтобы был дом, люди, которые тебя ждут живым и к которым тебе хочется вернуться.

В голове снова образ жены возникает. Она — не трофей. Не собственность. Она — мой дом. То единственное место, где я могу быть не бойцом, не оперативником, не бизнесменом, решающим чужие судьбы, а просто мужчиной. Мужем.

Я не хочу её отпускать. Не могу. Я чуть не потерял брата. Точно не собираюсь терять жену с её надуманными мыслями об изменах. Ей придётся принять меня таким, какой я есть.

Хватаю ключи со стола. Пора возвращаться. Нагостился у брата. Хватит. Сейчас я поеду к ней. Неважно, где она. У матери, у Димы. Найду её. Выломаю дверь, но я заставлю её вернуться. Она моя жена. Моя семья.

Выбегаю из кабинета, едва не сталкиваясь с Игорем. Его лицо напряжено, так бывает, когда провалил задание. Когда ослушался приказа командира.

— Марат, — его голос звучит глухо. — Занят?

— Что-то срочное? — коротко бросаю, сжимая в руках ключи от машины. — Мне срочно уехать надо.

— Это не займёт много времени, — он делает несколько шагов вперёд и кладёт папку на полированный стол. Прямо передо мной. — Это для тебя.

Бросаю беглый взгляд на папку, потом на него.

— Что это?

— Документы, — Игорь отводит взгляд в сторону, словно провинился в чём-то. — На развод. Олеся подала.

Олеся

Больничная палата встречает меня стерильной белизной и тиканьем капельницы. Я лежу на кровати и слушаю монотонный звук аппарата, отслеживающего сердцебиение моего малыша. Оно такое частое, такое хрупкое. Как и он сам.

Врач, женщина с усталыми глазами, говорит мне страшные вещи: истмико-цервикальная недостаточность. Шейка матки не справляется, раскрывается раньше времени. Угроза потерять его стала реальной. Я почти её ощутила.

— Шанс есть, — успокаивает она меня. — Небольшой, но есть. Если мы продержимся до шестнадцати недель, сделаем серкляж. Ушьём. Но до тех пор, Олеся Дмитриевна, никаких стрессов. Абсолютно. Только покой.

Покой. Слово, которое сейчас кажется насмешкой. Какой покой, когда внутри всё разрывается от боли?

Серый свет за окном медленно растворяет ночь, делая больничную палату похожей на аквариум с мутной водой. Боль притихла, превратившись в глухую, ноющую тяжесть, а тишину внезапно нарушает скрип двери и приглушённые голоса.

Ко мне подселяют соседку. Девушку, на вид не старше меня, скорее даже младше. Хрупкая, с испуганными глазами и аккуратным, уже заметным животиком под простеньким халатом с протёртыми когда-то ярко-красными цветами.

— Анастасия, осторожнее. Ваш муж скоро подъедет, — говорит ей медсестра, и слово «муж» отзывается во мне тупой, знакомой болью. Я отворачиваюсь к стене, не желая видеть это живое напоминание о том, чего у меня, кажется, больше нет.

Но избежать присутствия соседки невозможно. Её тишина — не моя опустошённая пустота, а напряжённое, почти звонкое ожидание. Я чувствую, как её взгляд раз за разом скользит к двери, как её пальцы то находят, то теряют телефон на тумбочке.

Утром мы знакомимся и даже обмениваемся парой фраз. По правде сказать, мне впервые не хочется продолжать знакомство. У неё, кажется, счастливая семья, а я… даже не знаю, что именно происходит между нами с Маратом. Я не готова к расспросам, когда у самой нет ответов.

К счастью, моя соседка тоже не спешит к доверительной беседе. Едва от нас уходит врач, как она тянется к мобильному, гипнотизируя его несколько минут, и, только лишь шумно вздохнув и прикрыв на секунду глаза, она нажимает на кнопку вызова.

— Алёш?.. Ты где? Врачи говорят, нужно, чтобы кто-то принёс… — она замолкает, начиная прикусывать нижнюю губу. — Да, понимаю, работа… Нет, я не давлю… Нет, что ты… я не хотела тебя беспокоить, напоминать… Ладно. Хорошо.

Внутри меня что-то сжимается, когда девушка отворачивается к стенке, а через пару минут я замечаю, как её плечи слегка вздрагивают, и раздается характерный звук, который она пытается заглушить, уткнувшись головой в подушку.

Каким бы ни был Марат, но я не плакала. Он никогда не сказал бы «у меня работа». Он бы спросил: «Что именно нужно?» Или просто прислал бы человека, не тратя слов. Потому что для него вопросы семьи — это не обсуждение, это исполнение. Он решал бы, а не разговаривал.

Мысль обжигает. Я всегда это подсознательно знала, но сейчас, услышав отговорку мужа соседки, понимаю это с новой силой.

День тянется мучительно медленно. Боль сменяется онемением, мысли ходят по кругу: Марат, его молчание, слова Игоря о «другой», ребёнок под сердцем, которого он, получается, не хочет. Измученная мыслями, я почти засыпаю, когда в палату врываются новые звуки. Резкий голос и шуршание пакета.

— Мам… — тихо тянет моя соседка по палате, жестом указывая на меня сидящей ко мне спиной женщине. — Тише, прошу. Мы же не одни.

Женщина мельком бросает взгляд на меня, чуть плотнее сжав губы и придвигаясь ближе к кровати дочери.

— Ну что, где Алёша-то твой? — в голосе звучит раздражение и укор. — Или опять дела?

— Мам, не сейчас, пожалуйста…

— А я говорила, что он проходимец! Говорила, что ничего путного не выйдет! Никогда не слушаешь меня! Теперь ни образования, ни денег, ни работы! Мне уже показали список препаратов, которые тебе сейчас нужны. Ты даже понятия не имеешь, сколько они стоят! Всё на мои плечи сбросила!

— Мам, прошу…

— Чего ты просишь? Снова денег взаймы? До очередной его получки? Какой по счету? — девушка отводит глаза в сторону, а я ощущаю себя лишней. Если бы не капельница, я бы ушла. Сейчас ей явно неудобно, признаться, мне тоже. Быть свидетелем чужих разборок — так себе чувства. — В этом возрасте уже дети должны помогать, а ты всё ещё на мать надеешься. В могилу пытаешься быстрее её вогнать.

— Зачем ты так? — тихо, сложив руки на животе и рассматривая его, произносит Настя.

— А как? Когда ребёнок родится, ты с ним по съёмным углам продолжишь мыкаться? Я тебя предупреждала! А ты — «мама, отстань, я сама всё знаю». Ну вот, знаешь теперь? Держи знание. Денег, кстати, у меня нет. Сама в долгах из-за ремонта. Сама понимать должна, Нюточку в следующую субботу сватать придут, а у нас ремонт ещё при бабушке делали. Всё что могла, принесла. В остальном сами справляйтесь. Взрослые. Скоро сами родителями будете.