Московское небо (СИ) - Градов Константин - Страница 19

— Слышу. — В эфире у Резникова голос становился чище, ниже и спокойнее, чем на земле — это я заметил ещё в учебных вылетах двух недель назад.

— Держись на хвосте. Заход правым. Не растягиваться.

— Есть.

Взлёт был тяжёлый: полоса с утра промёрзла за ночь корочкой, к десяти подтаяла, под колёсами шла каша. Машина вытянула. На семидесяти оторвалась, на ста двадцати я начал набор и завалился в левый разворот. Резников шёл за мной, чисто, без задирания носа.

Облачность стояла на четырёхстах. Под ней — мокрый дым над лесами, серое поле, чёрные нитки дорог. Дорогу мы нашли быстро. Колонна была рассыпана — обоз с лошадьми, шесть или семь грузовиков, две зенитки прикрытия в хвосте, не успевшие развернуться. Я зашёл с северо-востока, под тридцатью, и положил эрэсы по середине колонны. Машины стали гореть сразу — две, потом ещё одна. Резников прошёл следом, ниже метров на двадцать, очередью из ВЯ-23 разрезал лошадиную упряжку и переднюю машину. Зенитки начали бить, но в нас не попали — били в небо, на угол, под которым нас уже не было.

— Двадцать второй. Заход второй?

— Готов.

— Заход.

Мы зашли вторично — теперь с северо-запада, чтобы не повторять. Бомбы он положил почти точно в моё пятно. Зенитка сзади всё-таки взяла его — я увидел в стороне за хвостом серое облачко, потом ещё одно, и в плоскости у Резникова пробило две дыры, не в важных местах. Машина шла. Я отвернул на восток, потянул вверх.

— Двадцать второй. Целый?

— Двадцать второй. Целый.

— Домой.

Дома сели все. У Морозова машина без замечаний, у Тихонова мелочь. У Резникова в стабилизаторе была пробоина с горошину и в нижней плоскости — две, обе сквозные, обе по краям, ничего важного не задели. Прокопенко обошёл его машину, провёл ладонью по краю одной пробоины, по краю другой, ничего не сказал. Резников вылез сам, без помощи, лицо у него было неподвижное, не побелевшее, не покрасневшее, неподвижное.

— Жив, — это был не вопрос.

Резников опустил голову. Пошёл к землянке, не оглядываясь.

Вечером, у керосинки, я достал конверт. Разрезал перочинным ножом сверху, аккуратно, чтобы лезвие не задело бумаги внутри. Сложенный вдвое лист, тонкий, химическим карандашом. Семь строк.

«Здравствуйте. Доехали все, хотя дорога была странная. Родители живы, в Москве. На работе тяжело, но это привычно. Вчера у нас в коридоре долго пахло мокрой шинелью и карболкой. Почему-то подумала, что у вас в землянках пахнет так же, только без карболки. Если получится, напишите коротко, что у Вас всё. В.»

Без числа. Без обратного.

Я сложил, сунул обратно в конверт, конверт — в нагрудный, к двум листкам с Большой Полянкой и с тем же номером полевой почты, который теперь был и на конверте. Получилось четыре предмета в одном кармане: кисет, осколок, лист со списком Бурцева, конверт.

Резников у дальней нары сидел над раскрытой записной книжкой. Он не пересчитывал страницы. Он писал. Карандаш у него был наточен с одного конца, со второго — обкусан. Писал левой ладонью загораживая, как пишут школьники на контрольной, хотя смотреть на него никто не собирался.

Четвёртого ноября в небе с утра впервые шёл сухой снег — мелкий, по полю несло вдоль колеи. К десяти утра снова сменился на мокрый. К одиннадцати — на дождь.

Колонну на Можайском направлении сводка дала большой. Бурцев у карты ткнул пальцем в участок дороги — длинный, километра четыре. Танки и пехота на грузовиках, с двумя батареями зенитного прикрытия. Полк выходил тремя звеньями: моё, Гладкова и одно из третьей эскадрильи.

— Ковальчук — ведомым у Гладкова, — Трофимов не отрывал руки от карты. — Первый боевой. Гладков, ты его водишь.

— Веду.

Ковальчук стоял у двери штабной, в шинели не по росту, кубанку держал в руке, шапка-ушанка ему ещё не выдалась. Лицо у него было загорелое, как у кубанского пацана, и в этом загаре ноября было что-то невпопад. Он отбивал ладонью по бедру, мелко, не замечая. Левая бровь у него была рассечена белой полоской — старый, не наш шрам.

— Не возьмёт, командир, — Ковальчук ударил ладонью по бедру.

Гладков посмотрел на него боком и пошёл к своей машине.

Я взлетал первым. Пара Морозов–Тихонов за мной, Гладков с Ковальчуком — третьим в моём звене, замыкающим. Третья эскадрилья шла со своей полосы.

Колонна была там, где её обещали.

Я зашёл с юга, под тридцатью. Эрэсы — в середину, по транспорту. Бомбы — на втором заходе. Зенитки били с двух точек, по обоим краям. Я ушёл правым разворотом наверх, к четырёмстам. За мной — Резников. За нами — Морозов с Тихоновым по второму разу. Гладков с Ковальчуком — по третьему.

Ковальчук держался у Гладкова неровно, но держался. Один раз его вынесло наружу из круга на выходе, и Гладков коротко качнул крылом — не ругая, просто возвращая. Ковальчук вернулся, слишком резко, с мальчишеской старательностью, машину выровнял и снова сел в хвост ведущему.

И тогда, наверху, из облачности, вышли двое.

— Сверху справа, — Захаров в эфире у меня над ухом раньше, чем я их увидел.

Пара «мессеров» Bf-109 F. Шли парой, чисто. Пошли на нас от зенитной точки.

— Круг. Правый. Не растягиваться.

Звено замкнулось. Я видел Резникова сзади, чуть выше, держится. Морозов с Тихоновым — слева. Гладков с Ковальчуком только что отстрелялись внизу, выходили из заходного, набирали ко мне.

— Гладков, в круг.

— В кругу.

«Мессер» прошёл сверху, отвернул, вошёл повторно — теперь под Гладковым, снизу-сзади, на доли секунды раньше, чем Гладков успел переломить плоскости. Очередь была одна. Короткая. Я её не услышал — увидел.

Машина Ковальчука пошла в плоский. Не вспыхнула сразу — задымила сначала с правой плоскости, у крыла, потом с мотора. Пошла вниз ровно, без переворота, без штопора, как будто ему отказала какая-то одна важная тяга в управлении. Так бывает, когда пилот ранен и сидит, держась.

— Пятый. Что у вас.

Гладков молчал секунду. Потом:

— Ковальчук вниз.

Голос у него был ровный. Без интонации. Без одессы.

Машина пошла к лесу — длинной ровной линией, без виражей. Мы её не сопровождали. Мы держали круг, пока «мессеры» не отвернули на запад и не ушли в облачность.

— Домой.

У леса, километрах в десяти западнее нашей полосы, на земле ещё с воздуха был виден горящий чёрный след, длинный, по диагонали.

— Не наше место, — на стоянке Прокопенко смотрел в ту сторону, не на меня. — Туда уже немцы.

Я молчал.

Гладков подошёл, остановился в трёх шагах, сел на ящик у бочки. Достал кисет. Свернул. Не поджёг — просто держал на ладони.

— Командир. Ты слышал, как он сказал «не возьмёт».

— Слышал.

Гладков поджёг. Долго курил. В одессу не уходил.

К ужину Бурцев пришёл в землянку первой эскадрильи с вещмешком. Положил на стол, между лампой и керосинкой.

— Ковальчука, — сказал. — Разберите. Письма, если что в полевую — отправьте. Бритву, ложку — в каптёрку.

Он постоял секунду у двери, потом снял фуражку, вытер ладонью лоб, надел обратно. Вышел.

Вещмешок был старый, школьный почти, серый, с лямками потёртыми. В сентябре, когда он только пришёл в полк, я видел, как он держал его левой рукой у бедра, будто кто-то снова собирался его отнять.

Я сел на лавку у стола. С другой стороны сел Резников.

Мы развязали. Внутри — то, что бывает у солдата второго месяца службы и пятого боевого вылета. Бритва в матерчатом мешочке. Ложка алюминиевая. Кружка с отбитой эмалью. Запасные портянки. Маленькая тряпица с иголкой и нитью. Конверт с письмами от матери — три штуки, перевязаны бечёвкой. Карандашный огрызок. И сложенный вчетверо лист — недописанное.

Резников взял его первым. Развернул. Прочёл.

— «Мама, у нас всё по-старому, мороз, кормят», — вполголоса, не до конца. — Три строки. Дата — второе ноября.