Бастард Александра 3 (СИ) - Емельянов Дмитрий Анатолиевич "D.Dominus" - Страница 16

Получалось, что война сейчас была не нужна никому: ни Кассандру — совсем не в жилу, ни мне — не ко времени. Так что у нас сложился временный консенсус, что я могу только приветствовать, поскольку подготовка к походу на Восток уже началась.

С Птолемеем мне такого же понимания добиться не удалось: ему, в отличие от Кассандра, было что терять. Как минимум, все завоеванные за пределами Египта земли. Территориальные потери, конечно же, давили на его решение, но главное все же было не в этом. Главная проблема, как я понимаю, была в том, что Птолемей не доверял мне. Он, наверняка, не раз спрашивал себя: зачем Геракл идет на это соглашение? Любой из его бывших друзей и нынешних диадохов так бы не поступил. Имея победоносную армию, каждый из них, и Птолемей в том числе, продолжил бы войну до победного конца, а я же почему-то предлагал ему мир. Даже более того, шел на уступки, дарил полную самостоятельность в Египте. По сути, сохранял ему то, что у него есть сейчас, только без надежды хоть когда-нибудь получить царскую корону.

Расставаться с мечтой Птолемею не хотелось, но воевать хотелось еще меньше. Как полководец, прошедший с боями через всю Азию, он понимал, что его сухопутная армия оставляет желать лучшего. Воины, давно уже не имевшие серьезного дела, обленились и заросли жирком. Удерживать рубеж обороны им еще под силу, а вот вести маневренную войну в поле — это уже не для них. Думаю, если бы я двинулся сейчас на юг, он не стал бы даже бороться за южную Сирию и Газу, а сразу же откатился бы за Нил.

В общем, Птолемей, явно, не понимал меня, и это его беспокоило. Он хотел получить хоть какие-то гарантии, и потому тянул с ответом. В конце концов, Птолемей послал в Келены финикийца Ганона. Тот прибыл в город неделю назад и привез мне ответ своего хитроумного повелителя.

Птолемей писал, что согласен признать меня царем Азии и Египта на предложенных мною условиях, и в качестве подтверждения твердости намерений он готов отдать мне в жены свою дочь Эйрену.

Я был не в курсе всех детей Птолемея, но Ганон мне растолковал. Эйрена — это четырнадцатилетняя дочь Птолемея от законного брака с Таис Афинской.

Кем была до замужества Таис Афинская, я знаю. И, возможно, в более поздние века даже сам факт подобного предложения мог бы расцениваться как оскорбление. В этом же времени подобный род занятий осуждался не так сильно или вообще не осуждался. Тут все сильно зависело от ситуации: ведь выбрали же полководцы Александра в цари уже ныне погибшего Филиппа Арридея, хотя его мать была такой же гетерой и даже не женой Филиппа II.

Честно скажу, предложение меня совсем не обрадовало. Я не испытывал ни малейшего желания брать на себя ответственность за четырнадцатилетнего ребенка, которого в глаза не видел. Я понимал: Птолемей хочет хоть каких-нибудь гарантий, потому и старается связать меня браком с дочерью.

«И ведь знает, — с раздражением ворчал я тогда, — из брака гарантии никакой, и все равно продолжает пороть эту хрень! То Барсину хотел получить, теперь вот дочь свою отдает!»

В чем смысл этой брачной политики, вопрос сложный. С одной стороны, все нынешние диадохи легко женятся и также легко разводятся в случае необходимости. Женщина и брак для них мало что значат, и кругом узаконенная полигамия. Царь или сатрап может иметь столько жен, сколько захочет, а развод порой принимает самые причудливые формы. Вон Птолемей взял да запер свою нелюбимую персидскую жену черти-где, а сам женился на другой — вот и весь развод. С другой же стороны, все власть имущие постоянно пытаются породниться друг с другом, словно бы видят в этом какую-то панацею от войны и предательства.

Условие меня тяготило, но я отдавал себе отчет, что выдвинуто оно не спроста. Этим Птолемей как бы прощупывал, насколько серьезно я могу поступиться своей властью. К примеру, если я вдруг откажусь взять в жены его дочь, то все вокруг расценят это так: царь побрезговал породниться с подданным. Это скажет Птолемею, что царь, не пожелавший опуститься до брака с дочерью нижестоящего, вряд ли готов поступиться властью. Значит, мое предложение о мире — всего лишь хитрость, и я готовлю ему западню.

В общем, все получилось как в песне Пугачевой «Все могут короли» — жениться приходилось, явно, не по любви. Обстоятельства диктовали свои условия, и необходимо было выбирать, что для меня важнее. Хотя и выбирать особо не пришлось! Без всякого сомнения, главным для меня на сегодняшний день была одна проблема — хотя бы на время замириться на Западе, чтобы построить флот, остановить экспансию Чандрагупты и наладить управление уже имеющимся огромным царством. Для этого я готов был на многое, поэтому Ганон получил мое согласие на брак с дочерью Птолемея.

Мои размышления текут в голове отдельно, а монотонный голос Гуруша звучит отдельно. Мозг на автомате отсеивает все неинтересное и привлекает внимание к чему-либо значительному.

— Вчера в капелее (трактире) грека Руфуса был скандал и драка. Там всегда играют в кости, и некто, назвавшийся братом Великого царя Фарнабазом…

Имя родственника щелкнуло у меня в голове, и я поднимаю взгляд на Гуруша. Тот держит выразительную паузу, и я понимаю, что оборот «некто, назвавшийся братом», — всего лишь вежливая форма. А в том, что этим некто был сын Шираза, внук Артабаза и мой единоутробный брат Фарнабаз, Гуруш ничуть не сомневается.

Гуруш же тем временем продолжил:

— Этот человек проиграл все, что имел, и требовал, чтобы ему позволили играть в долг. У Руфуса так не принято, и человеку предложили уйти. Он отказался, кричал, что он брат царя, и грозил сжечь капелею. Его пытались унять, но он полез в драку, получил по голове, упал, и его без сознания унесли наверх.

«Значит, точно знали, что не врет и действительно царский брат, — делаю однозначный вывод. — Не знали бы, выбросили на улицу».

Останавливаю монолог Гуруша вопросом:

— Он жив?

— Кто? — округляет глаза Гуруш, и я раздражаюсь.

— Фарнабаз, конечно!

— Ааа, Фарнабаз, — обрадовавшись пониманию, тянет Гуруш, но тут же мрачнеет. — Не знаю. Мне ж кто скажет!

Единоутробный братец оказался фруктом еще тем: и игрок, и выпить не дурак, и до баб сам не свой. В общем, гусар, мать его! Зенон на него, конечно же, не жаловался, но слухи о скандальных похождениях брата доходили до меня регулярно. Я бы давно уже выгнал его к чертям, но меня сдерживало обещание, данное его отцу и Барсине.

Произнеся про себя ее имя, я непроизвольно нахмурился. «Мамочка» ни в какую не желала оставлять меня в покое. Ее деятельная натура не смогла усидеть на месте, и, несмотря на мое строжайшее указание оставаться в Сузах, она поехала вслед за армией. Конечно же, это не осталось для меня тайной, но препятствовать ей я не стал. Посчитал, что незачем выносить семейные ссоры на всеобщее обозрение. И вот три дня назад ее весьма немаленький караван прибыл в Келены.

Я ее не встречал и вообще сделал вид, что рассержен и не хочу видеть. Этим мне удалось выиграть три дня, но Барсину не так-то легко смутить. Не получив желаемой встречи с сыном, она начала бомбардировать меня письмами, в которых то просила прощения, то ругала меня за черствость, то снова предлагала мириться. В общем, вчера я сдался и передал через Арету, что приглашаю ее на обед.

Обед мне накрывают на террасе ровно в полдень, и сейчас я чувствую, что пора. Живя тут без часов, я уже привык определять время по своему внутреннему биологическому хронометру. Именно он подсказывает мне сейчас, что подходит время обеда.

В подтверждение этого в арочном проеме появилась фигура Ареты.

— Мой царь, махтар дворца (управляющий) докладывает, что обед готов и стол на террасе накрыт.

«Что ж, запасайся терпением, дружище, — иронично посмеиваюсь над самим собой. — Оно тебе скоро понадобится!»

Сидя в торце длинного эллипсовидного стола, смотрю на спускающуюся по ступеням Барсину. Стройный силуэт просматривается сквозь складки шелкового бледно-розового пеплоса, изящная походка чуть раскачивает пышные бедра, а большие миндалевидные глаза смотрят свысока и насмешливо.