Бастард Александра 3 (СИ) - Емельянов Дмитрий Анатолиевич "D.Dominus" - Страница 17

«Если не знать, то ни за что не скажешь, что ей уже пятьдесят!» — мысленно ставлю «мамочке» пять баллов и поднимаюсь навстречу.

— Доброго дня, мама! — Чуть склоняю голову в почтительном поклоне. Слово «мама» по-прежнему дается мне с трудом, и я стараюсь использовать его как можно реже.

— Добрый день, сынок! — Барсина обняла меня за плечи, и на миг ее губы почти коснулись моего уха. — Я очень рада, что ты, наконец-то, нашел время для своей матери!

Она не упустила возможности уколоть, но я не обращаю внимания. Отдавая дань вежливости, расспрашиваю ее о том, как ее устроили, понравились ли ей комнаты. В ответ получаю целую кучу ядовитых замечаний и, спокойно пропустив их мимо ушей, приглашаю ее к столу.

Гуруш галантно отодвигает стул, предлагая ей сесть, и тут Барсина брезгливо надувает губки.

— Что это? — Ее накрашенный ноготь указал на стул.

— Это стул, мама! — Обойдя большой эллипсовидный стол, я демонстративно сажусь с другой стороны. — На нем сидят.

Надо сказать, что до этого все свои нововведения — типа стул, стол, ложка, вилка и прочее — я использовал только для себя. Даже пируя с друзьями, я отдавал дань дурацкой лежачей традиции, но так к ней и не привык. Здесь же, в Келене, я решил, что хватит издеваться над собой, и ввел в обиход принимать пищу сидя. Кто тут царь в конце концов!

Все, кого я приглашаю к своему столу, уже привыкли, но Барсина в моей столовой первый раз, и в выражениях она не стесняется.

— Геракл, ты ведешь себя как варвар, — ее глаза метнули в меня молнию. — Что за дикость — есть сидя! Неужели даже ради матери ты не можешь пообедать так, как это делают цивилизованные люди?

«То есть лежа, — мысленно не могу удержаться от сарказма. — Слышали бы тебя твои далекие потомки!»

Старательно не обращаю внимания на ее бурчание и по-доброму улыбаюсь на ее недовольство.

— Если тебе так уж не нравится, то я могу приказать подать тебе обед в твои покои. — В отличие от улыбки на лице, мои слова звучат более жестко, и это приводит Барсину в чувство.

— Ну, не ругайся! — Она в одно мгновение превращается в ласковую кошечку. — Я не хотела тебя обидеть. Конечно, ты царь и имеешь право на свои чудачества.

Подобрав подол пеплоса, она присела на стул и, чуть поерзав, нашла более-менее удобное положение.

За большим столом никого, кроме нас, нет: только я с одной стороны и Барсина с другой. Обычно со мной обедает кто-то из друзей — не потому что я страдаю от одиночества, просто тут так принято: обед с царем — это своеобразная форма поощрения. Сегодня я никого, кроме Барсины, не приглашал, потому что предпочитаю выслушивать «мамочкины» нотации без свидетелей.

Барсина до сих пор считает себя вправе опекать «своего маленького сыночка» и давать ему свои умные, но совершенно безапелляционные советы. Так как за языком она следить тоже не умеет, то мое желание общаться с ней тет-а-тет понятно: никому не позволено так разговаривать с царем, даже матери.

По этой же причине сегодня на террасе нет лишних ушей: мне прислуживает Гуруш, а Барсине — уже изрядно повзрослевшая Коки.

Несколько секунд мы сидим молча, пока Гуруш ставит на стол супницу, а Коки — тарелки с зеленью и хлебом. Затем Гуруш разливает по тарелкам холодный свекольник и ставит их передо мной и Барсиной. Та буквально с той же интонацией, что и минуту назад, тыкает пальцем в тарелку:

— Что это?

Ну а что! Я, как русский человек, люблю борщ, щи, а летом — окрошку или холодный свекольник. Почему я должен от всего этого отказываться, если все можно сготовить и никаких препятствий к этому нет? Капуста есть, свекла есть! Картошки, жаль, нет, но не беда: щи и борщ прекрасно можно варить и без картохи. Я не бог весть какой кулинар, но научить царского повара готовить то, что я предпочитаю, мне труда не составило.

Кто-то может спросить: не поздновато ли я начал? Мол, девять лет как-то ел, что дают, и ничего, а тут разошелся. Что правда, то правда, подзадержался! Только ведь были на то причины. Поначалу надо было входить в роль и не высовываться, потом не до того стало, а сейчас, вот, гастрономическая ностальгия заела.

Тут все больше мясо. Вареное, жареное, но без изысков, по-простому. К нему — сыр, зелень, да маслины с утра до вечера. Надоело, захотелось щей наваристых, тем более кто мне сегодня что скажет? Вон, даже «мамочка» говорит: царь имеет право на чудачества.

Черпаю ложкой свекольник и с удовольствием отправляю ее в рот, а, прожевав, говорю с добродушной улыбкой:

— Это борщ, мама! Попробуй, тебе понравится.

С недовольной миной та зачерпнула немного жижи и, пригубив, почмокала губами.

— Странный вкус, но неплохо, — сказала она, отложила ложку и строго посмотрела на меня. — Геракл, ты вот тут развлекаешься, а на серьезные дела у тебя, видимо, времени не хватает.

Хмыкнув про себя, я лишь покачал головой.

«В этом меня еще не упрекали!»

Продолжаю молча есть, а Барсина уже нахмурила брови.

— До меня дошли слухи, что ты отдаешь выродку этой сучки Роксаны всю Грецию и Македонию, а ведь у тебя и другой брат есть! Его-то ты почему в черном теле держишь?

«Вот, сейчас не понял!» — Положив ложку, поднимаю на Барсину вопросительный взгляд, а та продолжает наезжать.

— Твой брат Фарнабаз до сих пор служит простым гетайром, а ведь он брат царя! Тебе не стыдно⁈

Она уже начинает меня бесить, но я пытаюсь держаться и говорить спокойно.

— Брат царя — это не заслуга и не титул. Фарнабаз имеет ровно то, что заслуживает.

— Вот как! — Барсина обиженно поджала губы. — Что заслуживает⁈ А я? Я тоже заслуживаю то, что у меня до сих пор нет своего угла, и мать царя гоняется за неблагодарным сыном по всей Ойкумене, как нищая попрошайка!

Я всегда был уверен, что у женщин особый склад ума и они смотрят на мир через некую кривую призму, переворачивающую все с ног на голову. Если бы я не знал Барсину так хорошо, то мог бы изумиться, а так лишь иронично интересуюсь:

— Разве я не оставил тебе в Сузах целый дворец? Который, кстати, ты бросила вопреки моему прямому приказу.

На это мамочка сузила свои миндалевидные глаза, ища контраргументы, и, не найдя, зашла со своего главного козыря:

— Я твоя мать, Геракл, а не слуга, чтобы ты приказывал мне, что делать!

Против этого аргумента не поспоришь, хотя… Одеваю на лицо примирительную улыбку:

— Так чего ты хочешь? Скажи прямо, а то я уже начинаю уставать.

Барсина мгновенно сменила тактику и вновь превратилась в милейшее существо:

— Милый, я же не прошу многого, ну сделай ты его каким-нибудь стратегом. Что, тебе жалко?

Я понимаю, что она вновь вернулась к Фарнабазу, и начинаю уже подумывать, а не рассказать ли ей, как ее сынок спускает все подчистую в кости. Поскольку я человек не злой и «мамочку» свою по-своему люблю, то решаю пощадить ее материнские чувства.

— Хорошо, ты меня убедила. Я обещаю тебе, что подыщу брату достойное место. — Произношу это вслух, а в голове неожиданно появляется мысль совсем о другом человеке.

Дело в том, что с того дня, когда Далина попыталась меня убить, судьба этой девушки не дает мне покоя. Я знаю, что, несмотря на мое официальное прощение, она заперта в своих покоях и, по сути, находится под арестом. Это инициатива Ареты и местных властей, и я их понимаю: ведь чуть что спрашивать-то будут не с царя, а с охраны и администрации дворца и города. Впрямую нарушить слово царя и бросить девушку в камеру они не могут, но и брать на себя столь высокие риски им тоже не хочется. Отсюда и компромисс — так называемый домашний арест. Может, это и неплохой выход в данной ситуации, но я боюсь, что долго он не продлится и Далина «совсем неожиданно», но к общему удовлетворению, вдруг заболеет и умрет. Народная молва, конечно же, повесит ее смерть на меня, а мне такой славы совсем не хочется. И вот сейчас у меня появилась гениальная идея, как разрешить эту ситуацию.

Поднимаю взгляд и после небольшой паузы дополняю свою предыдущую фразу: