Опасная игра - Лав Тея - Страница 9

– Звучит противоречиво.

– Не противоречивее того, что делаешь ты, – парирую я.

Он выгибает бровь.

– Ты про мои сообщения твоему парню? Или про Аланис, устроившую тебе здесь концерт?

Я пожимаю плечами.

– Неужели ты думаешь, что это все меня пугает?

Он продолжает вертеть в руках мой телефон.

– Это было начало.

– Что тебе нужно? – снова спрашиваю я.

Хейден пристально всматривается в мое лицо.

– Возмездие.

С моих губ невольно срывается смешок, и Хейдена это заметно задевает.

– Это смешно?

Я киваю.

– За все, что я когда-либо сделала, мне пришлось заплатить самой. У тебя нет причин мне мстить. Я исчезла из твоей жизни, меня больше там нет. Ты свободен. Не этого ли ты хотел?

– Нет причин, – тихо повторяет Хейден. Затем его глаза наливаются злобой. – Я всегда прикрывал твою задницу, Маккензи. Всегда. Ты разбила свою первую машину, и я сказал твоему отцу, что это я сел пьяным за руль. Когда ты разнесла в кабинете директора его коллекцию бабочек, это я заплатил ребятам, чтобы они подтвердили твое алиби. Твои игры и споры доводили меня до безумия. Но когда ты разбила свою вторую машину, я не выдержал и все рассказал твоему отцу. И тогда он решил, что больше не будет прикрывать тебя. У тебя забрали права, чтобы ты однажды не убила себя или кого-нибудь. Я о тебе заботился и делал все эти безумные вещи ради тебя! Я любил тебя!

Сжав пальцы в кулак, я оглядываюсь по сторонам, прежде, чем ответить.

– Мне нечем гордиться, но я не могу изменить прошлое.

– Не можешь, – со злобой повторяет Хейден.

– Раз мы начали обмениваться претензиями, – продолжаю я. – Ты хотел, чтобы я просто поговорила с дядей, и тебя взяли в клуб. Ты хотел играть в «Росомахах», просто придя туда. Мой дядя не волшебник, он владеет клубом «Ойлерз». Никакого отношения к юниорской лиге он не имеет. Это не так работает, это бизнес. Тебе ли этого не знать!

Хейден опускает глаза на стол, продолжая крутить мой старый телефон, и это начинает действовать на нервы.

– Я просто хотел, чтобы ты в меня поверила. Но что ты тогда сказала? Что я посредственный игрок.

Кивнув, я с трудом подбираю слова.

– Мне не хотелось тебе врать. Ты все равно не можешь играть.

Хейден со всей силы хлопает ладонью по столу, но, оглядевшись по сторонам, говорит намного тише:

– Не тебе решать, что я могу, а что нет.

Я не знаю и не понимаю, откуда в нем такая решимость. Возможно, на самом деле он не так хотел играть, сколько быть уверенным, что где-то будет победителем. Но правда другая, и когда я ее озвучила, он не мог с ней смириться.

– Все, что ты делал для меня, – отвечаю я, – ты делал для себя. Ты использовал меня, словно я золотой билет.

Он молчит, несколько секунд всматриваясь в мое лицо.

– Мы оба использовали друг друга. Одинаково. Ты не была жертвой.

Мне нечем парировать. Он прав.

Несколько секунд проходят в гнетущей тишине. Я хочу выхватить свой старый телефон, но Хейден внимательно следит за каждым моим движением.

– С этим парнем у тебя тоже взаимное использование друг друга? – спрашивает он.

– Нет, – откровенно отвечаю я. – Он на это не способен.

Хейден смеется, и я тут же жалею о своей откровенности, поэтому меняю тактику:

– Ты видел, как он играет?

Возможно, этот вопрос – ошибка. Но какая разница? Хейден давно меня ненавидит, а его прощение мне не нужно, так что я ничего не теряю.

Его синие глаза вновь наливаются кровью. Это зависть.

– Зря ты это сделала, – медленно произносит он.

Я озадаченно смотрю на него.

– Что именно?

Но вместо ответа Хейден встает и поправляет воротник пальто.

– Поверь мне, крошка, мы еще увидимся.

С этими словами он уходит.

Не желая уточнять, что именно он имел в виду, и вообще продолжать этот разговор, я выдыхаю.

У стойки администратора я вижу Финна, сложившего руки на груди. В его хмурой позе нет ничего нового, но все равно мне становится не по себе. За весь разговор с Хейденом я ни на секунду не вспомнила о том, где нахожусь.

– Финн, я…

– Это последнее предупреждение, Маккензи, – спокойно произносит он. – Самое последнее.

Он уходит, а я готова закричать от вновь навалившейся на меня тяжести и непонимания. Что я снова делаю не так?

Боже, какая она горячая.

Это первая мысль, когда я наконец-то вижу Маккензи. И эта мысль не отпустит меня до тех пор, пока на нас не останется ничего из одежды.

Мы договорились встретиться на роллердроме. Но я опоздал, простояв в пробке полчаса.

Маккензи уже катается, когда я беру на прокат ролики. Она замечает меня, проезжая мимо, и улыбается. Я просто открываю рот. Она все та же, но что-то изменилось.

– Ты улыбаешься! – кричу я, когда Маккензи в очередной раз проезжает мимо.

Ее смех доносится до меня через шум, смешанный из музыки, голосов и стука колес роликов по полу. Я со скоростью Флэша завязываю шнурки и пытаюсь ее догнать.

Маккензи ловко уворачивается от моих рук, когда я подъезжаю к ней. Она мастерски уходит, постоянно делая какие-то финты на роликах.

– Черт, – бурчу я. – В следующий раз будем соревноваться на моем поле.

Маккензи фыркает, откатываясь дальше.

– Меня научили кататься на коньках, когда мне было пять.

Я делаю вид, что не впечатлен.

– Я встал на коньки в три.

Маккензи кивает, давая понять, что верит. И я не соврал. Затем она резко останавливается, и мы оказываемся лицом к лицу. Вокруг нас катаются другие люди. Блики диско-шаров и неоновые огни скользят по нашим телам и лицам. Я рассматриваю волосы Маккензи, рассыпанные по плечам. Они напоминают молочный шоколад. И пахнет от них так же.

– Ты так смотришь на меня, – говорит она словно самой себе.

Я притягиваю ее за талию к себе одной рукой, а второй провожу по ее мягким волосам.

– Не могу по-другому.

Маккензи целует меня, и я охотно отвечаю. На ней черный топ с длинными рукавами и широкие джинсы. Я обхватываю руками оголенную часть ее спины и чувствую под пальцами горячую кожу. Она невероятная.

Закончив поцелуй, Маккензи смотрит на меня снизу вверх горящими глазами. Веселая музыка сменяется на Bülow «Not A Love Song». В ней словно что-то изменилось. Она улыбается, что делает редко, но зеленые глаза выдают печаль.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Улыбка исчезает. Маккензи вздыхает и оглядывается на прокатывающихся мимо нас цепочку девчонок.

– Это не лучшее место для разговора.

– Хорошо, – соглашаюсь я и беру ее за руку. – Давай на некоторое время забудем обо всем.

Она охотно соглашается. Переплетя пальцы, мы катаемся еще какое-то время, периодически прерываясь на поцелуи. Когда вокруг нас становится слишком много людей, мы решаем выйти с паркета.

Рядом с фудкортом в красной палатке я покупаю Маккензи леденец-гачу. Сорвав обертку, она улыбается.

– Черный.

Я пожимаю плечами.

– Странно, сегодня ты веселее, чем обычно.

Она облизывает леденец, вызывая у меня тяжелый вздох. Заметив это, Маккензи закатывает глаза.

– Держи себя в руках.

Я прочищаю горло и стараюсь сделать так, как она сказала.

– Какой твой любимый цвет?

От удивления Маккензи таращится на меня, как на идиота.

– Ты серьезно?

– Конечно. Не знаю, почему мне не приходило в голову тебя об этом спросить.

– А это важно? – уточняет Маккензи.

Я киваю и двумя пальцами обеих рук поддергиваю на груди свою темно-фиолетовую толстовку.

– Моя сестра на этом помешана. Для нее цвета как настроение или период жизни.

Маккензи раздумывает, перекатывая между зубами черный леденец. Я стараюсь не думать пошло, но у меня плохо получается.

– Прозрачный, – внезапно говорит она.

– Твой любимый цвет прозрачный? – уточняю я.

Маккензи кивает.

– Ага.