Истинная ведьма (СИ) - Ломанова Евгения "Сказочница Ена" - Страница 7

— А куда ее выкидывать-то?

— Я тебе выкину! Аккуратно разложи, чтоб как солнышко встанет, оно ее подсушило. И непременно до полудня собери.

— Крапиву сушить? Зачем?!

— Рубаху сплету.

Ничего нынешняя молодежь не знает. Только и я просвещать ее не собиралась.

А тут она еще и воду в моих руках разглядела. Луна в ней отражалась.

— А как это вы Ирина Дмитриевна это делаете? — пришла она в изумление, бровки задрала.

— Чего?

— Ну воду держите и она не проливается.

— А я не такая косорукая как ты. Иди отсель, да дело делай побойчей. Неча тут зевать, глаза куда не просят ставить.

Она снова губы надула, развернулась, аж коса по воздуху свистнула и утопала. Я пошла в дом, осторожно перенесла воду через порог. Прислушалась. Тишина. Не отозвался никто. Тихий тут домовой, даже удивительно. Но ведь точно есть, от меня дух не скроешь.

Склянку для воды я приготовила, слила в нее воду, что принесла. Чудо как хороша. “Банка”, Маришка сказала, называется. Крепкая, а такая прозрачная, что слеза. К окошку ее поднесла. В свете луны водица на дне забурлила и быстренько стала наполняться до самого краюшку. Ну вот. Одно дело сделала.

Пока думала куда воду прибрать, чую — глядит на меня кто-то. Я виду не подала. Поставила аккуратно склянку, а потом присела на корточки и в угол темный заглянула, за шкапом.

— Ну здравствуй, батюшка. Будь здоров, да ласков. Не серчай, что сразу не приветствовала.

Никогда таких домовых не видала! Махонький и дикой какой-то. Глаза в пол лица еле светятся. Ослаб он что ли? В таком-то домище? На меня он таращился, но потом все же поклонился в ответ.

— Что ж молчишь? Аль осерчал на что?

Он только головой покачал, ушки потешные над головой качнулись. Глядела я на него и диву давалась. Не нравилось мне в нем чего-то. Я руку к нему тихонько протянула и спросила:

— Дозволишь?

Он хоть и скукожился, глядя с опаской, но все же дал дозволение, кивнул. Я сторожко по растрепанным волосам провела. И тут же руку одернула. Ох, ты ж!

— Да как же ты жив еще, батюшка?! Неужто силушки так мало, что и слова молвить не можешь?

В огромных глазах натурально слеза блеснула. Аж сердечко зашлось от жалости. Рази ж так можно с хозяином дома?! Я поспешила в кладовую. Вот же дуреха и как не заметила, когда осматривала, что тут даже мисочки нет! И нигде нет. Голодает бедолага! Ежели домовой с голодухи воровать еду начнет, то беда будет. То ж поперек их натуры. Охранять должен дом и силу из того черпает, а без спросу брать, все равно что у самого себя воровать. Озлился он, если не чего похуже. Начнет жильцам козни строить. Они-то уйти могут, только ему за порог хода нет. Так и будет мучиться пока не погубит и себя и дом, где с ним неласково обошлись. А этот вон едва жив, в чем только дух держится! И чему щас людей учат, я вас спрашиваю?!

Пошуршала по полкам, нашла творог, насыпала в мисочку малую. Сверху сливками полила. Отнесла на кухню и поставила перед домовым.

— Откушай, батюшка. Не побрезгуй.

Бедолага уставился на подношение, глазки еще больше вытаращив. Я его смущать не стала, отошла. Ну, Маришка, получишь у меня! Так довести домового! Спасибо вовремя я тут появилась, не озлился он на нас.

Вышла я из дома снова. Ночь хороша, терять время зря не стоило. Пока я еще все, что мне надобно соберу? Ведьма, а даже трав нет. Ну чисто голая. Ни оберег сплести, ни зелье сварить. Ни все конечно надобно при луне непременно собирать, но с ней веселее.

Оглядела заодно окрестности.

Мы с Маришкой в дом с боку, через лесок прошли, а так-то он на склоне стоял. Лес тот вокруг дома с трех сторон, чудно даже, а четвертой, как раз над обрывом, чтоб на всю округу любоваться. Внизу ширь, поля да луга, озеро хорошо видать, монетой из серебра блестит и город недалече.

Решила я все же к озеру идти. Ежели напрямки, а не в обход по дороге, близехонько, рукой подать. Подумала немного, да и сиганула с обрыва. Ночь-полночь, кто увидит? Приземлилась мягонько и побежала тайной поступью над землей скользя. Ветер ночной кудри развевает, луна сияет, звездочки подмигивают. Ох, ляпота!

На берегу озера я оказалась аккурат супротив того места, где вынырнула сегодня, то бишь на другом я была берегу. Только к воде спустилась, но еще и рук замочить не успела — слышу шум какой-то. Над водой он далеко разноситься, да еще и в такую пору.

Пес будто цепной за забором заходился, да рядышком где-то. Любопытно стало. Стряслось чего, раз такая тревога в лае? Прошла чутка по бережку и вижу. Городская-то окраина ближе чем мне казалось, лес загораживал строения. И не боялись люди за стеной строиться, чудно! Дома в низинке поплоше стояли, но по мне так все равно богато. И на фундаменте каменном и оконца стеклом поблескивали, крыши крашенные. Тут же и тропка к ногам легла. Пошла по ней.

Вижу, в доме одном все оконца светятся. Подошла. Пока зявилась, воротина в сторону пошла распахиваясь, за ней вторая. Еле в сторону отскочить успела, на улицу выехала телега. Мужик без шапки даже, выгонял лошадку, запряженную в телегу и погнал ее дальше по улице. И куда это он так поспешает в такую пору?

Зашла во двор. Пес еще больше зашелся. Я и смотреть на него не стала, шагнула и ладонь протянула. Тот заткнулся одним мигом, а еще через два в мою длань ткнулся мокрый собачий нос. Глажу его по башке кудлатой, а сама гляжу в оконце распахнутое, под ним скамейка. Не стала стесняться, встала на нее и заглянула. Ну ясно все. В светелке мучилась родами молодуха. Вокруг нее хлопотала не иначе матушка, утирая платочком то ей пот со лба, то слезы свои. В горенке все перевернуто, видать долго мается сердешная.

И как женщина меня увидела? Испуганно знак какой-то рукой сделала. А потом поспешно вышла. Я со скамеечки слезла, она дверь открыла и щурясь спросила:

— Кто тут?

— Не серчай матушка, — я встала так, чтобы свет из оконца меня осветил получше. — Крики услышала, думала не приключилась ли беда какая у добрых людей.

— Вы барышня кто?

— Дочь ваша не разродиться никак? — сделала я вид, что не расслышала. — Давно?

— Да уже вторые сутки мучается. За лекарем посылали уже два раза, а он никак не приходит. Говорят у других больных задерживается. Ох, кончается, голубка моя…

— Дозволите войти? Погляжу, вдруг пригожусь и помогу чем?

— Да чем же вы поможете? — растерянно уставилась она на меня. Но видать уже так допекло, что готова была за любую соломину ухватится. — Входите, чего уж там.

Раз дозволила, я стесняться не стала. Ох, и хорошая ночь. Молодка на сносях, это ж еще поискать надо… Женщина видать сама уже не понимала, зачем меня пустила. Мялась в дверях. Только порог я уже переступила, да по ее собственному позволению. Глянула ей в очи, пока мимо неспешно шла в дом. Мелькнул огонек ведьмин в ее глазах, она на лавочку и осела. Пусть поспит. А то будет под ногами только путаться.

В горенке пахло странно и резко, я аж сморщилась. Подошла к кровати. Измаялась совсем роженица. Глаза запали, кругами черными на белой коже окруженные. Губы запеклись. Но она меня будто почуяла и раскрыла глаза. Ничего удивительного. В такой час женское чутье ох какое острое. Уставилась глазами блестящими, дышит часто. Я наклонилась и заговорила негромко:

— Помогу. Только ты мне за это кое-что отдашь. Согласна?

Она, понятно дело, живот руками прикрыла в первую очередь и головой замотала. Видать и слова молвить не может, так намучилась. Я фыркнула насмешливо.

— Мне твое дитя ни к чему. Оба живы будете. Ты за кого меня держишь?

Она опять на меня уставилась. Я молча ждала. Тут уговорами ничего не добьёшься. Подскажет ей сердце, что нет от меня угрозы, значит сладится дело. И она все же прошептала:

— Что?

— Прядь волос твоих.

Она вроде как удивилась, слабенько так.

— Зачем?

— Не твоя забота. Согласна, аль нет?

— Согласна, — выдохнула она все же.

— Только прядь вырвать надо. Самой. Сможешь?