Истинная ведьма (СИ) - Ломанова Евгения "Сказочница Ена" - Страница 6

Стала я дальше рассматривать, что тут за “богатство” и скоро убедилась, что права я. Сказки да байки. Обидно даже стало. Чуть было не пропустила последнюю, самую нижнюю полку, а именно там оказались книги мудрые. Без печатей и похоже было, что их вообще много лет никто не трогал, так страницы и переплет скрипели. Чудно. Но зато в них много полезного оказалось.

Писано так же, как другие книги, языком простым, да от этого не хуже. Про страны дальние и про наши края. Как в обиходе себя должно вести. Про науку мудреную про камни всякие. Еще и с картинками, да какими! Эта мне больше всех понравилась.

Как травы смешать, воду — это я хорошо знала, а вот с камнями сложнее было. Пользовала, конечно, только, где ж мне было взять их? У меня всего три их было — моромор, аспид и еще ногат. Вспомнила и чуть слезу не пустила. Будто наяву тяжесть их ощутила, да чоканье услыхала, когда в руке перебираешь во время заговора. Гладкие от рук моих, да наставницы моей, от которой они ко мне перешли. Маришка говорила, что теперь люди чудо как быстро научились из града в град ездить, а значит и диковинок всяких проще достать. Ох! Будут и у меня камни волшебные, еще лучше чем прежние!

Чуть не упустила важную книжицу. Она и вовсе без переплета, тоненькая совсем, в самом углу притулилась. Заглянула — не поняла ничегошеньки. Полосками вдоль и поперек, да цифирью все листы покрыты. Прочла на первой странице, что сие значит и вцепилась в книжицу, чуть листы не замяла.

27 иуния 7351 году вот какой ныне день был. По новому летоисчислению, что давным-давно царь наказал в обиходе чтить — 9 июля 1843. Про “иунию” мне все равно не слишком понятно было, да не в том был смысл. Теперь я точно знала сколько лет прошло с того дня, когда ведьму Ярину, произволом княжьим, на костре сожгли. Потому как, какой год был тогда, мне доподлинно известно — 6351 от сотворения мира.

Тысяча зим и лет…

У меня аж в голове зашумело и сердечко затрепыхалось, как пташка малая, не разумная, в ладонях. И я сама будто такой птенчик — затерялась, заплутала, выпала из гнездышка… Душно стало. Сил нет… Упала на ковер книжица из рук ослабевших, встала я на ноги неверные, да побрела сама не знаю куда. В мыслях круговерть…

В себя пришла во дворе. Ночной ветер щеки охладил. Дом где-то за спиной, тишина, кругом крапива, словно заплот надежный отгородила от мира, а на чистом небе звезды, да луна полная, ликом светлым на меня с печалью глядит. Такая же, как я, одна одинешенька.

Охолонула немного, прояснился взор. И чего кручинится, почем слезы ронять? Обратно мне дороги нет. Нету такой ворожбы. Может и последняя я ведьма на всем белом свете осталась. Будем жить-поживать. На новый мир смотреть, да диву даваться. Жжет сердечко мстительными мыслями, да только что уж тут поделать? Не судьба. Все кому и хотела бы отомстить, за смертушку свою лютую, давно в земле сырой сгнили и деревья, что на их могилах выросли, давно рухнули и праха не осталось. И не узнаешь, что с ними стряслось, забыли об них все. Значит и мне придется.

Ветерок новым порывом качнул стебли крапивы. Кругом я обернулась, снова ее оглядывая. Ай хороша… А потом и на луну взор подняла. Ох! Первая ночь, когда она полным ликом на землю смотрит.

Так чего же я стою?! Нашла по кому слезы ронять! Сгинули подлые люди, скатертью им дорога и покоя в посмертии никогда не найти. А я-то живая! И сила моя при мне!

Подхватила я юбки и поспешила в дом. Нашла горенку, где Маришка спала, губы распустив.

— Чо?! — заполошно подскочила она, только я ее за голую пятку дернула. — Балыня?

— А то кто же еще.

— Надо чего? Ночь полночь, а вы не спите опять? — все никак не могла она в себя прийти, то на окошко щурясь, то на меня.

— Вставай. Работа для тебя есть.

— Работа? Да какая работа посреди ночи?

— А такая, какую только по ночам и можно делать.

Маришка бровки насурмила, но из кровати вылезла. Зашуршала платьем натягивая его на себя.

— Чего это вам в голову взбрело? Может утричком, Ирина Дмитриевна, а? Чего вам не терпится-то так?

— Будешь болтать, почем зря, голоса лишу, — устала я уж от ее причитаний. В мои времена молодухи так языки не распускали.

Она снова надулась и засопела. Но все же язычок свой бойкий прикусила. Мы вышли из ее горенки. Она к лестнице свернула, видать решила, что я ее в свою светелку поведу.

— За мной иди.

И повела ее к выходу. Мы вышли на крыльцо. Тишь да благодать. Луна светит, хоть книгу неси, да читай.

— Ну и чего тут? — устала видать молчать девка.

— Руку на земь ставишь так, чтоб непременно мниишем касался. Стебель схватила и ломай. Непременно от себя. Неправильно сделаешь, не вздумай мочалить стебель. Осторожненько назад возверни и резко опять нагинай. Поняла ли?

— Ничего не поняла, — затрясла растрепанной головой Маришка. — Чем касаться? Кого “ломай”?

Я ей показала малый пест на деснице. Заодно и как делать припечатав кулак к ладони, будто к земле, как ставить, хватать, ломать.

— Уразумела?

— Ага. То есть нет. Так кого ломать-то надо?

Вот дурная... Зачаровать бы ее, да хлопотно. Все равно что самой все делать, только чужими руками. А ночь не бесконечная. Нам бы за три управится. Ох-хо-хонюшки…

— Ее, кого же еще? — и я широким жестом повела рукой, указывая на красавицу крапиву.

— ЧО?!

И все ж, не такая она бестолковая оказалась. Ныла, жалилась, но ослушаться не посмела. А я уж совсем собралась применить к ней свою угрозу и голоса лишить, как она взвыла, схватившись за первый стебель.

— Ну, что ты такая косорукая-то?

— Больно же! — в расстройстве она села прямо на землю и мне показала уже опухшую ладонь. — Хоть бы рукавицы какие.

Смотрю я на нее и диву даюсь. И чему нынешних людей только учат? Я точнехонько растолковала, как брать крапивный стебель. Не послушала. Кто виноват? Ни в жизнь не поверю, что она в первый раз крапивой обжигается. Хотя ручки у нее чуток только похуже моих, не для грязной работы. Но ведь самые простые вещи и не знать? Сидит и ноет, а рядом с ней куст одувановый растет! Обхохочешься!

Я ей на него даже указала, мотнув головой, а она не понимает, глазьями на меня лупает.

— Одуван сорви, дуреха! Да не листья, а стебли.

— Теперь вот одуванчики собирать? Нет. Я с утра точно за лекарем пойду…

Ворчит, а цветик сорвала, да со злостью. И мне его протягивает, глазами сверкает.

— Три давай. Мне без надобности.

— Кого тереть?

— Что ожгла то и три.

Уж не знаю, что она там себе думала, но явно хулительное и все про меня, но несчастные стебельки в руках растерла до мочала, как я и сказала. И тут же сердитое выражение с ее лица стало сползать, как мокрый онуч. Она уставилась на собственные руки, будто не веря.

— Как это?

— Не болит?

— Не болит, — растерянно подтвердила она.

— И чему вас только учат? Рази не болит, хватит рассиживаться. Рви крапиву, как велено.

— Ага.

И как она до таких лет дожила? Да то не моя печаль. Главное, она быстро приноровилась и дальше молча трудилась. Ну почти молча.

— К лекарю. Непременно с утра, — бормотала она себе под нос, продолжая работу, думала я не слышу.

А я ее оставила и пошла воду искать. Маришка показала мне, как в доме мудрено все устроено. Чудно конечно. Не надо до колодца ходить. Поверни крантик махонький и из трубы ручеек льется. Объяснила она мне, да путанно, ибо сама толком не знала. Вроде как где-то бак железный стоит, куда воду как-то через механизму качают, вот из него по трубам вода и льется. Только мне такая вода негодна была. Пить-то или там харч варить сгодится, но для моих дел ведьминых нет. Мне вода для зелий чистейшая нужна, да разная. К озеру бы сходить, да не сегодня. И болотце бы найти…

Пока нашла я только колодец на заднем дворе, послушала — годится. Родники на дне отозвались легко и белая струя поднялась к моей длани, протянутой над срубом. Окунула в нее ладони, набрала сколько поместилось и отпустила родник. Да донести до дома не успела. Опять Маришка прибежала.