Истинная ведьма (СИ) - Ломанова Евгения "Сказочница Ена" - Страница 23

— Да разве ты старый? Чтоб я такого больше не слыхала. Вот еще глупость какую выдумал! — я не больно его за ухо потрепала, а сама вытерла сбежавшую слезу украдкой.

Сиротинки мы с сестрами остались. И братец был, только после смерти матушки двух годочков не прожил и тоже нас оставил, сгинул. Три сиротинки, я самая старшая. Община нас не бросила, да на то они и сироты, что каждый о себе, да о родных в первую очередь думает. Так и жили впроголодь, по чужим дворам скитались, на черной работе ломаясь.

Наставница моя тогда главной ведьмой в округе была. Боялись мы ее, не разумные. Я ее как-то в лесу повстречала. Помню что испугалась страшно, да все же себя пересилила — поклонилась ей в пояс, со всем уважением и пошла себе дальше тихонечко.

Потом уж поняла, что тогда-то она меня и заприметила. Я ж силы своей еще не ведала, съестное в лесу искала. И не заметила, что к ней близко подошла. Так и она тоже и удивилась этому сильно, только виду не подала. И меня запомнила. В ведьмы идти никого не зовут. К ним за наукой сами приходят, когда уж более некуда.

Повезло нам с сестренками, что года были сытые, благодатные. Ни засухи не случилось, дожди шли сколько надобно, зимы снежные, но теплые. На полях да огородах родился хороший урожай. В лесу ягоды, орехи и зверья всякого не счесть.

Мне пятнадцать годочков уж стукнуло. Сестры погодки — четырнадцать и тринадцать. Скоро и невеститься пора пришла. А мы все трое, как на подбор — ладные, да басенькие. Парни уже зубы скалить, да виться вокруг начали. Только мы своим умом давно уже жили и понимание имели, что девку загульную замуж никто не возьмет и сгинет она. То что парню слава, девушке — камень на шею и в реку. Строго себя блюли.

За года добрые и коровенки в нашей деревне завелись у людей. Был там и луг заливной, то мы, то соседи на него стадо общее гоняли. Пока всем хватало, но надо было уже и о расширении думать, лес корчевать. И тут явились к нам из соседней деревни мужички и говорят — давайте всем миром за то дело возьмемся. И нам и вам хорошо и больше сделаем. А стада общие пока всмешку пасти, чтобы и приплод у всех был хороший. Согласились.

И тут замечать я стала, что сестрица моя средненькая, задумчивая какая-то стала. И улыбается все не к месту. Думает будто о чем-то, да вздыхает. Почуяла я, что не ладно с ней что-то и верно угадала.

Влюбилась, скороспелка. Да что там. В те года уж и я невестой считалась. Может и был кто охочь, да родители не соглашались. Кому сирота нужна, из приданного две сестры такие же голодранки?

С пастухом соседским они спелись, пока она ему еду носила. Вроде парень высокий, плечистый, кудри золотые и на дудочке очень уж горазд был играть. Только не было на то моего одобрения. С сестрой разговор завела, а она в слезы:

— Он хороший! Ты просто завидуешь!

— Да было бы чему, дуреха! Что толку, что лицом он хорош? Для мужчины коров пасти рази ж это работа? Чем он тебя кормить будет? У коров траву отберет? Аль песенку сыграет и ты сама ее щипать пойдешь?

Малые мы были, да соображалка вперед нас выросла. Все понимали — ежели с одной из нас чего случится, всем остальным тоже житья не будет. Кому нищеброд в родственниках нужен? А про любовь и думать нечего. Байки все это, да песенки. Я вот была в том твердо уверена. Может и мало годков прожила, да только нигде еще не видела — любови этой. А вот голод очень даже хорошо. Всю жизнь почитай под руку проходили.

Плакала сестричка моя, да ослушаться не осмелилась. Мы крепко друг за дружку держались, так три березки из одного комелька, выросли.

Только поздно уже было.

Про симпатию, как-то парни прознали. На нас многие поглядывали. Пастуха того задирать начали. А немного погодя и вовсе чуть до смерти не забили. И девки всполошились. Обидно им, что из-за нас да такой сыр-бор, аж парни передрались. Да и из-за пастуха тоже ревновали, на него многие заглядывались, да мамки не пускали.

За пастуха люди в его деревни заступились. Пришли к нам с жалобой. Тут уж вся деревня поднялась и чуть с ними не передрались. Повод-то каждый найдет. Все грехи старые припомнили. А как им не быть? Все выживали, как умели. Нет-нет, да кто-то кого-то где-то опередил, в чем-то обошел, а значит и обделил. Хоть ягоды вперед собрал, а уже кого-то голодным оставил.

И все из-за нас… Как озверели люди. Все против нас. И бежать схорониться некуда. В лесу долго не проживешь. И там и там сожрут. Страшно то было. Сбились мы, сестрички за меня цепляются, трясутся да плачут.

Тогда-то наставница моя и появилась.

Прознала как-то, али случайно поблизости оказалась. Не ведаю.

— Пошто девченок задираете? — прозвучал ее голос, и толпа замолчала.

Словно водой студеной на полыхающий огонь плеснули.

— Здрава будь, Дарина, — староста вперед выступил.

— И вам не хворать. Чего гай подняли, спрашиваю, через гору вас слыхать?

Хоть охолонули немного, да еще не до конца, люди. Снова нас полоскать начали. Да такого наплели! Во всех бедах мы почитай виноватые. И юбками мы перед всяким метем, без стыда, и у кузнеца дочки прыщ на носу перед сватовством вскочил, тоже мы виноваты.

— Смотрю без дела вы маетесь, — выслушала ведьма, как нас грязью поливали. — Накинулись на сирот, стыда не помните.

Никому такие слова не понравились, только то ж ведьма сказала — кто ж ей возразит. Но староста все же ответил:

— То наши дела, тебя не касаемы. Ты по делу пришла?

— Не касаемы, говоришь? А приключится хворь, али нежить кого заест, так сразу в родню запишите?

Тут возразить никто не мог. Глаза прячут, мнутся. Боялись ее. Чего там скрывать и я боялась. Вроде бы и лечила она и защиту нам давала, да шепотом про нее такие страсти рассказывали, что и заснуть порой было страшно, наслушавшись. Хоть и рано повзрослели мы, да все одно дети. А непонятное оно завсегда больше всего пугает.

— Мало им сиротами жить-бедовать на свете белом, еще и вы накинулись. Защитить некому, так значит и можно?

— Дарина… — все же подал голос староста, только она ему говорить не дала:

— Что, Дарина? Правда глаза колет? Своих недорослей женихов лучше к порядку призовите. Да девок разуму поучите. С завистью своей чуть до смертоубийства не дошло! Проклятья на землю вашу хотите?

— Верно, верно она говорит! — тут и соседи кивать, да поддакивать начали.

И наши хоть исподлобья зыркали, но перечить не посмели. Хоть и кончилось все без смертоубийства, да только я все равно себя не спокойно чувствовала.

С того дня, нас вроде как сторониться стали. И я поняла, что скоро опять что-то приключится, обязательно. В прошлый раз свезло, да вот в следующий что будет?

А еще через пару дней младшенькая домой прибежала вся в слезах. Коса растрепана, сарафан надорван. Захлебываясь рассказала, что схватил ее кто-то, да потащил. Только она так визжать и выворачиваться стала, что он ее не удержал. Она и дала стрекоча, как только почуяла, что хватка ослабла.

Это был предел. Лучше бы затоптали насмерть, чем позорить. Но у кого-то уже в голове мысля поганая завелась, теперь не выйдет. Со страху только на большее преступление толкнет.

На ночь мы заперлись, спать боялись. Вроде ходил кто-то возле, но обошлось. Только ясно стало, что это до поры, до времени. И что делать? К старосте бежать? А что он сделает? И так еле людей сдерживает. Только за ради нас против всего общества он не пойдет. Ему тут всякий родственник, а мы кто? Мы тоже, да ныне хуже, чем чужие.

По улице стало не пройти. Раньше все здоровались, словом ласковым привечали, тепереча отворачиваются, через одного. Парни вслед гогочут, девки чуть не плюют.

Чуяло мое сердечко снова беда грядет. Ночи одной еще нам не пережить. Ежели не убьют, то что похуже сделают и мы сами от позора в реку кинемся. За себя страшно было, а за сестренок так и вовсе.

Дело к сумеркам и тут решилась я. Прям пятки горели, мочи нет — бежать надо.

— Возьмите, — говорю сестренкам, — во что потеплее одеться и веревку покрепче. Да пошли отсюда.