И ад следовал за ним. 1914 (СИ) - Савельев Ник - Страница 17

– Прекратить! – крикнул лейтенант, когда понял, что сверху больше не стреляют.

Четверо жандармов выбили дверь и влетели в правый подъезд. Тяжёлые ботинки грохотали по полу. Четверо зашли в левый. Первая мина взорвалась в левом подъезде на уровне пола.

Лейтенант стоял на улице, у стены. Он не услышал взрыва, только удар по грудной клетке, резкий, как пинок. Из дверного проёма левого подъезда хлестнуло облако – белое, плотное, словно живое. Вместе с ним – шрапнель. Что-то ударило в стену в метре от головы лейтенанта, выбив искры. Что-то разорвало плечо жандарму, который стоял справа. Тот охнул, схватился за руку, но не упал.

Лейтенант посмотрел на левый подъезд. Двери не было. Части стены не было. Изнутри валил дым. Оттуда никто не вышел. Он перевёл взгляд на правый подъезд. Дверь была цела. Тишина. В голове у лейтенанта медленно, словно мельничные жернова, крутилась мысль, которую он не мог перевести в слова. Горло пересохло и он не смог выдавить из себя ни звука, только глухое мычание. Прошло несколько секунд. Может, десять. Может, тридцать.

Потом взорвался правый подъезд. В этот раз лейтенант увидел вспышку – жёлтую, мгновенную, которая вырвалась из дверного проёма вместе с облаком. Ударная волна бросила лейтенанта на стену. Он ударился затылком, прикусил язык, почувствовал кровь во рту. Уши заложило окончательно, теперь он слышал только глухой, ровный гул, как будто внутри черепа работал трансформатор.

Он сполз по стене на корточки. Потом сел на мостовую, потому что ноги перестали держать. Посмотрел на свою правую ногу. Выше колена темнело пятно, штанина прилипла к коже. Шрапнель. Он не заметил, когда. Может, при первом взрыве. Может, при втором.

Жандармы, оставшиеся на улице, растерялись. Двое побежали к правому подъезду, но лейтенант заорал, не слыша своего голоса:

— Назад! Назад, вашу мать!

Они остановились. Посмотрели на него. Лейтенант показал рукой – отходите. Никому не заходить. Он не знал, слышат ли они его. Он не знал, есть ли там ещё мины. Но он знал, что тот, кто ставил их, не хотел, чтобы кто-то вышел из подъезда живым.

Лейтенант сидел на мостовой, привалившись спиной к стене, и смотрел на два дымящихся провала на месте подъездов. Из левого всё ещё тянуло белой пылью. Из правого – чёрным, маслянистым дымом. На ступенях левого подъезда лежало тело. Оно было без головы. Без левой руки. Без всего, что ниже пояса. Рядом с телом, на камнях, валялся карабин с прикладом, разбитым вдребезги. А вокруг – на стене, на асфальте, на деревянных обломках выбитой двери – выщербины от шрапнели.

Лейтенант закрыл глаза. Звон в ушах не проходил. Он открыл рот, чтобы отдать какой-то приказ – оцепить, перекрыть, выслать патрули, – но из горла вырвался только хрип. Он попробовал ещё раз. Ничего. Он просто сидел, глядя на дымящиеся подъезды, и ждал, когда кто-нибудь из оставшихся в живых подойдёт к нему сам, потому что идти к ним он уже не мог.

***

Квартал между Орли, Новобранской, Коближной и Бенешовой перекрыли только через сорок минут после того, как пулемёт смолк. Из казарм пехотного полка прибыло подкрепление. Сорок минут – это много. За сорок минут можно выкурить сигарету, дойти до вокзала, выпить чашку кофе в вокзальном буфете и спокойно уехать куда угодно.

Полицейские, которые должны были ловить человека, стрелявшего из пулемета, в эти сорок минут занимались другим.

В здании полицейского управления, на втором этаже, в зале заседаний, было нечем дышать. Запах крови смешался с известковой пылью от раскрошенной штукатурки и чем-то сладковатым, тошнотворным, отчего у тех, кто поднимался по лестнице, перехватывало горло.

Первыми, кто решился войти в зал, оказались двое полицейских из канцелярии. У них не было оружия, только фуражки набекрень и растерянные лица. Они остановились в дверях, глядя на то, что осталось от стола, покрытого зелёным сукном, на тела, которые лежали где попало – на полу, на стульях, друг на друге. На стенах – дыры от пуль, деревянные щепки, тёмные, почти чёрные пятна. Один из полицейских, молодой, с бледным, ещё не успевшим обрасти щетиной лицом, повернулся к дверям и его вырвало прямо на лестничную клетку. Второй, постарше, перекрестился и начал читать молитву, которую не вспоминал со времён гимназии.

Снизу, с улицы, доносились крики, жандармы вытаскивали из-под завалов своих. Там, у левого и правого подъездов, работали быстро, но без толку. Из левого подъезда вынесли четверых. Все четверо были мертвы. Из правого – троих, разорванных на части. Один, капрал, был ещё жив, но хрипел, и хрип этот слышали даже на противоположной стороне улицы.

Внутри полицейского управления, на первом этаже, двое полицейских проверяли комнату за комнатой. Они двигались медленно, с револьверами наизготовку, хотя оба знали, что нападавших здесь нет. Пулемётная лента кончилась, окна мастерской напротив были распахнуты, и оттуда никто не стрелял. Но инструкция предписывала прочесать здание. Инструкцию никто не отменял, даже если начальство лежит наверху с простреленными головами.

Они нашли писаря Ржегака под столом в канцелярии. Он сидел, обхватив колени руками, и мелко трясся. Один из полицейских, толстый, с одышкой, опустился перед ним на корточки, положил руку на плечо.

– Пан Ржегак, всё кончено. Идемте.

Ржегак поднял на него глаза. Взгляд у него был пустой, невидящий. Он ничего не ответил. Полицейский потянул его за локоть, помогая подняться. Ржегак встал, пошатнулся, но удержался на ногах.

Тем временем на улице, у крыльца полицейского управления, кто-то наконец начал наводить порядок. Жандармский вахмистр, усатый, с перевязанной тряпкой ладонью, расставлял людей в оцепление. Полицейские, прибывавшие с других постов, нехотя брали карабины, расходились по углам. Квартал между Орли, Новобранской, Коближной и Бенешовой перекрыли не полностью, оставались проходы, которыми мог воспользоваться любой, кто знал дворы. Но вахмистр об этом не знал, он был из Вены, а спрашивать было не у кого.

На Новобранской, в жёлтом доме напротив, в мастерской на втором этаже, ветер шевелил занавески. Внутри, на верстаке, стоял пулемёт. Полицейские поднимутся туда только вечером, когда военные саперы обезвредят оставшиеся три мины. Когда поднимутся, не найдут никаких отпечатков пальцев, ни на пулемете, ни на вещах. Найдут окурок в углу – табак «Юно», дешёвый, чешский. Найдут на полу, под верстаком, книжечку – потрёпанный чешско-немецкий разговорник. И больше ничего.

А в 9:47, когда жандармы всё ещё вытаскивали из-под завалов своих погибших, а полицейские прочёсывали управление и пытались оцепить квартал, поезд на Вену отошёл от перрона Брно-главный. Вагон второго класса, купе №7, место у окна.

***

Кабинет майора Ронге находился в конце длинного коридора на втором этаже. Окно выходило во внутренний двор, так что дневной свет сюда почти не проникал. В углу горела настольная лампа, освещая стопку бумаг, чернильницу, подставку для ручек. На стенах – карта Австро-Венгрии и портрет императора в рамке под стеклом.

Ронге сидел за столом, положив руки на столешницу. Пиджак висел на спинке стула, рукава рубашки закатаны выше локтя. Перед ним лежал вскрытый пакет с сургучной печатью, его только что принесли из шифровальной комнаты. В пакете был рапорт, который Ронге прочёл и теперь держал в руке.

Рапорт был из Брно. Он перечитал его второй раз, потом третий. Пробежал глазами по строчкам, останавливаясь на цифрах и фамилиях. Двадцать восемь убитых. Тридцать пять раненых. Атака на полицейское управление. Пулемётный огонь с верхнего этажа дома напротив. Мины в подъездах. Восемь жандармов погибли при попытке штурма здания. Комиссар полиции Брно мёртв. Начальник жандармерии Брно мёртв. Ещё четырнадцать офицеров разной степени важности – тоже.

Подозреваемый скрылся. Приметы – среднего роста, обыкновенного сложения, волосы светлые, усы, бородка. Говорил по-чешски. Скульптор. Ронге зацепился за этого скульптора взглядом, и ему показалось на мгновение, что это какая-то шутка.