И ад следовал за ним. 1914 (СИ) - Савельев Ник - Страница 16

Он оперся на подоконник, открыл окно, и смотрел на двор. Сердце всё ещё колотилось – часто, тяжело, отдаваясь в висках. Он не думал о тех людях в зале заседаний. Он запретил себе думать о них ещё там, когда нажимал на гашетку. Если начать думать – можно замереть, можно застрять в этой каморке, можно не успеть.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы слегка дрожали – мелкая, почти незаметная дрожь. Он сжал их в кулаки, потом разжал. Кровь прилила к ладоням, стало тепло. Он схватился за край подоконника, проверяя хватку.

Потом он свесил ноги. Сначала одну, потом вторую. Повис на руках, чувствуя, как растягиваются плечи, как ремень сумки врезается в шею. Земля была далеко – метра три, не меньше. Справа рядом с окном была водосточная труба. Достаточно прочная, чтобы выдержать его, он это знал. Он отпустил правую руку, схватился за трубу и начал быстро спускаться вниз.

Спрыгнув на брусчатку, он поднял голову. Окно мастерской было наверху, тёмное, с разбитыми стёклами. Всё ещё доносились выстрелы – но теперь они были глухими, приглушёнными расстоянием и стенами.

Он пошёл к арке. Он шёл быстрым шагом. Каблуки стучали по камням. Звук отдавался от стен двора, и Перейре казалось, что этот стук слышен на Новобранской, что жандармы сейчас услышат и поймут, где он.

Он прошёл мимо двери подъезда, крашенной тёмно-зелёной краской, шагнул в арку. Стены были кирпичными, голыми, без штукатурки. Кирпичи – старые, тёмно-красные, почти коричневые, с выщербленными краями. Кое-где из кладки торчали железные скобы – наверное, когда-то здесь крепились ворота или фонари. Скобы были ржавыми, с налипшей на них вековой пылью.

Следующий двор был теснее первого. Дома здесь стояли так близко, что, когда Перейра поднял голову, он увидел только узкую полоску неба – может быть, метр, не больше. Из-за этого внизу царил постоянный полумрак, даже в такое утро, когда солнце уже поднялось. Стены домов были почти голыми – окна только на третьем этаже, маленькие, похожие на бойницы, и те зарешечены чугунными решётками.

Мостовая здесь была такой же, как и в первом дворе, но камни были мельче и уложены неровно. Кое-где булыжники просели, и в этих выбоинах стояла вода – не маленькие лужицы, а целые чёрные зеркала, в которых отражались стены и полоска неба наверху. Перейра обходил их, глядя под ноги, три дня назад наступил в одну из таких луж по щиколотку и запомнил это место.

Он шёл через двор, не сбавляя шага. В дальнем конце, между двумя домами, он увидел деревянную, обитую полосами ржавого железа дверь с тяжёлой ручкой в виде кольца. Дверь была приоткрыта – в щель шириной в ладонь виднелась темнота. Перейра помнил эту дверь. Она вела в сквозной подъезд, который выходил на переулок, идущий параллельно Новобранской. Дверь не была заперта.

Он оказался в узком, длинном, вытянутом в глубину здания подъезде. Пол был каменным, большие серые плиты. Стены были крашены масляной краской – когда-то светло-зелёной, местами краска облупилась и видна была старая штукатурка. Слева и справа – двери в квартиры. На каждой двери – латунный номерной знак с выдавленными цифрами.

Перейра пошёл по коридору. Шаги гулко отдавались от каменного пола и голых стен. Каждый шаг звучал как удар – громко и отчётливо. В конце коридора была ещё одна дверь. Такая же, как та, через которую он вошёл. Дверь открылась с протяжным, тоскливым скрипом – петли не знали смазки, наверное, много лет. Скрип показался ему оглушительным. Он замер на секунду, прислушиваясь. Где-то наверху, в квартире, кто-то кашлянул. Кашель был сухим, старческим. Больше ничего. Он шагнул наружу.

Он вышел в переулок. Узкий, мощёный булыжником, с двухэтажными домиками по обеим сторонам. Домики были старыми, с черепичными крышами. У каждого дома был палисадник – маленький, огороженный деревянным штакетником, выкрашенным в зелёный цвет. В палисадниках росла какая-то зелень – низкие кустики с мелкими листьями, какие-то цветы. Перейра не разбирался в этом. Он просто отметил, что зелень здесь – единственное живое, что он видел за последние десять минут.

В переулке никого не было. Только воробьи купались в луже у водосточной трубы – прямо на мостовой, в том месте, где булыжник просел и образовалось углубление. Воробьи вспорхнули, когда он вышел, расселись на крыше и теперь следили за ним с высоты.

Перейра остановился на секунду. Прислонился спиной к стене дома, закрыл глаза. Сердце всё ещё колотилось, но теперь это был не страх – это была усталость. Тяжёлая, свинцовая усталость, которая навалилась внезапно, как только он вышел из подъезда. Он знал, где находится. Йозефова – в двух шагах отсюда. От полицейского управления – метров сто по прямой. Но прямых путей здесь не было. Нужно пройти до конца этой улицы, свернуть налево, потом направо, потом пройти через ещё один сквозной двор. Последний. Он помнил его – узкий, длинный, с железной лестницей на стене.

Он оттолкнулся от стены и пошёл. Быстро, но не бегом. Спокойно, как человек, который идёт по своим делам. Шляпу он поправил, пиджак застегнул на одну пуговицу. Он должен был выглядеть как обычный житель Брно, который вышел из дома рано утром и идёт на работу.

Сзади, где-то далеко, за домами и дворами, он услышал свисток. Полицейский свисток. Один, потом второй. Потом третий, уже с другой стороны. Свистки перекликались, словно передавая что-то друг другу.

И тут, сзади, грохнуло. Взрыв был глухим, низким, он почувствовал его не столько ушами, сколько грудной клеткой. Где-то там, на Новобранской, сработала первая мина. Перейра не обернулся. Он продолжал идти. Сумка била по пояснице, пиджак развевался. Где-то наверху, в чистом майском небе, кружили голуби, они взлетели с крыш и теперь описывали круги, не зная, куда сесть.

Минуту спустя грохнуло снова. Второй взрыв был громче, что-то стеклянное посыпалось, звякнуло. Наверное, выбило окна в доме.

А потом наступила тишина. Не та, что после пулемёта. Эта была ломкой, неровной. В ней слышался плач ребёнка, встревоженный голоса, скрип несмазанной двери. Перейра замер на секунду, прислушался. Затем закурил. Пальцы ещё дрожали, и он сломал две спички, прежде чем третья зажглась. Глубоко затянулся.

Он пошёл в сторону, где, как он помнил по вчерашней прогулке, была трамвайная остановка. Она называлась «Крженова». Ему не нужен был этот трамвай. Ему надо было пересечь широкую мощеную Бенешева и выйти к вокзалу. Триста метров.

Каменный мешок Брно выпускал свою жертву. Перейра чувствовал, как последний двор остаётся за спиной, как улица становится шире, а небо – выше. Поезд на Вену через пятнадцать минут, обычный пассажирский, время в пути три часа. Полиция ещё не отреагировала. В Бржецлаве будет стоянка – смена локомотивной бригады, проверка документов у пассажиров. Проверки он не боялся, у него был почти настоящий паспорт на имя Антона Лайтнера, немца из вены, а приметы арендатора с Новобранской разошлют не раньше чем к вечеру.

Он остановился, вынул сигарету изо рта, посмотрел на дым, который тянулся вверх, таял в утреннем воздухе. Посмотрел вокруг, нашёл урну и бросил в неё окурок. Потом пошёл дальше по улице.

Он знал только – у него получилось, и он смог выбраться. И это было больше, чем он рассчитывал.

Полицейское управление не было готово к такому. Не был готов никто – ни комиссар, ни жандармский лейтенант, ни писарь Ржегак, который всё ещё сидел под столом в канцелярии и не мог заставить себя вылезти. Не было готово и само Брно, сонный провинциальный город, где самое страшное, что случалось за последние годы, это драка между студентами и немецкими резервистами в Жабовржесках.

Первые минуты после того, как пулемёт замолчал, были потрачены полицейскими на бесполезную суету. Тот, кто мог бы отдавать приказы, лежал на втором этаже с пулей в животе.

Жандармы действовали чётко. Те, что были снаружи, сразу прижались к стенам и открыли огонь по окнам мастерской, откуда только что стрелял пулемёт. Лейтенант, командовавший ими, послал восемь человек к дому, откуда бил пулемет – четверых к правому подъезду, четверых к левому. Остальные вели огонь на подавление, не давая высунуться тому, кто мог там остаться. Карабины били сухо и часто. Стекла сыпались на мостовую, штукатурка с фасада летела белой пылью.