И ад следовал за ним. 1914 (СИ) - Савельев Ник - Страница 15

– Что за безобразие? – спросил он у него.

– Арендаторы, господин комиссар, – ответил тот, тоже выглядывая. – Дверь в подъезд закрыта, а ключей у них нет. С утра собрались, никак не попадут внутрь.

Комиссар помолчал, глядя на толпу. Женщины уже не просто стучали, колотили в дверь кулаками, кто-то из мужчин пробовал поддеть филёнку ножом. Шум нарастал.

– Идите разберитесь, – сказал комиссар полицейскому. – Быстро. И чтобы тихо было. У нас здесь совещание.

Полицейский кивнул, поправил фуражку и вышел из зала. Через минуту его фигура появилась внизу, на крыльце полицейского управления. Он пересёк улицу и двинулся к толпе.

***

Перейра смотрел на толпу внизу, на полицейского, который подходил к запертой двери, на жандармов, которые глядели в сторону дома. Посмотрел на окна зала заседаний, где за стеклами двигались силуэты. Он сбросил с себя охватившее его оцепенение. После первых выстрелов гражданские внизу разбегутся, решил он.

Перейра рывком откинул штору в сторону. Свет утреннего солнца ударил в глаза, и он на мгновение он зажмурился. Когда он открыл глаза, то увидел, что напротив, в одном из окон полицейского управления, кто-то стоит и смотрит на него. Мужчина в мундире, с нашивками полковника. Добро пожаловать на войну, господин полковник. Перейра быстро раздвинул остальные шторы, шагнул к верстаку, откинул брезент. MG08 стоял на салазках, стволом к окну, лента в приёмнике, затвор взведён. Перейра вскочил на верстак, сел на ящик, поставленный за пулеметом, уперся подошвами ботинок в подушки на салазках. Рукоятки и ствол пулемета были на уровне его плеч, зал заседаний просматривался как на ладони.

Он взялся за рукоятки, повернул флажок предохранителя в боевое положение. Навёл ствол на левое окно зала заседаний, туда, где за стеклом виднелись силуэты, мебель, зелёное сукно стола. И большими пальцами надавил на гашетку.

Пулемёт ожил. Первый звук, серия хлестких, оглушительных хлопков, каждый как удар хлыста по натянутому брезенту, смешанных с металлическим лязгом тяжелого затвора. Пулемёт задрожал, забился в руках, из кожуха охлаждения вырвалось облачко пара.

Стёкла в левом окне зала заседаний разлетелись мгновенно. Пули влетали в оконный проём, и сразу за ним начался ад.

Первые пули, 7,92×57, весом в двенадцать граммов, вылетевшие со скоростью почти девятьсот метров в секунду, ударили в ближайшего к окну человека – офицера в сером мундире, который стоял у окна и смотрел на улицу. Пули вошли ему в левую сторону груди, ниже ключицы, пробили лёгкое, вышли через спину, разорвав мундир, и вонзились в деревянную панель на противоположенной стене, выбив облачка мелких опилок. Офицера отбросило назад, он упал на пол, оставляя на нем кровавые следы.

Следующие пули попали в кого-то с бритой головой. Он сидел за столом, раскрыв папку, и повернул голову в сторону окна. Первая пуля ударила его в плечо, вторая – в шею, чуть выше воротника.

Перейра вёл огонь короткими очередями – по пять-семь выстрелов, потом смещал ствол. Сидящие за столом не успели ничего понять, их просто смело. Один из штатских, высокий мужчина в сюртуке, успел пригнуться, и пуля снесла ему верхнюю часть черепа. Он завалился на бок. Кто-то в тёмно-синем мундире попытался бежать к двери, но пуля попала ему в спину на уровне груди, и он упал плашмя, лицом в пол.

В зале началась паника. Те, кто выжил после первых секунд, лезли под стол, прятались за стульями. Пули проходили сквозь деревянные перегородки, находили тела. Один из офицеров вскочил и побежал к окнам – вероятно, хотел спрятаться в простенке между ними, но пуля сбила его с ног, и он рухнул на подоконник, обливаясь кровью.

Люди в зале пытались выбраться через дверь, толкая друг друга. Перейра сбил их четырьмя короткими очередями. На полу осталось несколько тел. Пять, может восемь, он не считал. Выбраться не смог никто.

Перейра видел всё это сквозь проём разбитого окна. Он видел, как падают люди, как из тел вылетают брызги крови, как мебель разлетается в щепки. Видел, как кто-то из раненых пытается ползти, оставляя за собой кровавую дорожку. Видел как кто-то сумел спрятаться под окнами и за простенком. Перейре было всё равно. Он не хотел убить их всех до одного. Он хотел убить как можно больше, до тех пор, пока не закончились патроны. Пока жандармы не начали ломиться в его подъезд.

Он сместил ствол вправо, на следующее окно. Пулемёт стрелял ровно, без сбоев. Лента уходила в приёмник, патроны досылались, затвор ходил взад-вперёд с механической, нечеловеческой скоростью. В мастерской пахло пороховыми газами, горелой смазкой, горячим металлом. Кожух охлаждения нагрелся так, что из него шёл пар.

Перейра держал рукоятки, направлял ствол и давил на гашетку. В зале все, кто был на ногах, упали. Те, кто полз, затихали. Стол был перевёрнут, стулья разбиты, стены в выщерблинах, на зелёном сукне – кровь.

Лента закончилась и пулемёт замолчал, всё заняло чуть менее трех минут. В ушах стоял звон, высокий и противный, как от удара по колоколу, и сквозь него пробивались мелкие звуки – вода капала из кожуха охлаждения на дощатый пол, где-то под потолком возилась муха, потрескивал остывающий ствол. Перейра сидел за пулемётом, пальцы всё ещё сжимали рукоятки, хотя стрелять было нечем. Затвор встал на задержку, Перейра продолжал давить на гашетку, просто потому, что тело не успело понять, что всё кончено.

Он поднялся. Колени хрустнули, когда он выпрямился, хруст показался ему оглушительным. Он шагнул к окну. За разбитыми стёклами, в зале заседаний напротив, не было никакого движения. Только белые листы бумаги кружились в воздухе. Краем глаза он уловил движение слева, у вход в полицейское управление, метрах в пятидесяти, несколько фигурок. Кто-то стоял, кто-то встал на колено. Жандармы пришли в себя и теперь целились по окнам.

Перейра рухнул на пол, тело среагировало само. Первая пуля ударила в потолок над его головой. Он услышал, как она пробила стекло, дранку, ударилась в балку и застряла там, оставив после себя короткий, звенящий звук. Вторая разбила остатки стекла в правой раме — стёкла посыпались, зазвенели о пол. Третья чиркнула по стене рядом с дверным косяком, выбив облачко штукатурки, которая повисла в воздухе белой пылью.

Он упал на бок, перекатился на живот и пополз в каморку. Он полз, стараясь держать голову как можно ниже. Подбородок скрёб по полу, в рот попала пыль, горькая и сухая. Сзади продолжали стрелять, часто и беспорядочно.

Жандармы не видели его, они просто держали окна мастерской под огнём. Им нужно было выиграть время.

Полчаса. Столько времени отвел себе Перейра. Через полчаса от казарм на Новой улице подойдёт подкрепление, дворы перекроют, и он останется в каменном мешке Брно. И если не проскочить сейчас, через полчаса горло мешка затянется намертво.

Он вполз в каморку. Единственное окно выходило во двор. Он вскочил на ноги. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как пульс отдаётся в висках. Он схватил со стула пиджак. Накинул его на ходу, не застёгивая. Ткань была мягкой, приятной на ощупь, и пахла табаком. Нашарил на кровати сумку. Холщовая, с длинным ремнём. Он сунул туда накануне пару белья, бритву в кожаном чехле, сменные носки и двести крон. Ничего лишнего.

Двор, в который выходило окно, был мощёным. Кое-где в стыках между булыжниками застоялась вода после вчерашнего дождя – маленькие тёмные лужицы, в которых отражалось небо. Перейра знал этот двор. Он был здесь, когда прокладывал маршрут отхода. Тогда, в середине дня, двор выглядел иначе – солнечный свет заливал его почти до самого низа, и в окнах напротив горели блики. Теперь, в свете раннего утра, он был серым и холодным. Перейра узнавал каждую деталь – выступающий угол дома слева, где штукатурка обвалилась целым пластом, открывая красный кирпич, дверь подъезда в дальнем конце, крашенную тёмно-зелёной краской, которая облупилась и пошла пузырями, решётку на окне второго этажа – чугунную, с завитками.

Арка была в правом углу. Низкая, широкая, прорезанная в толще здания. От входа в арку до выхода из неё – двенадцать шагов. За аркой – ещё один двор, потом сквозной подъезд дома с зелёными ставнями, потом маленький переулок, потом ещё один проход, и только тогда – улица Йозефова. Четыре перехода. Он запомнил их тогда, пока ходил туда и обратно, пока не запомнил каждую трещину в стене, каждую дверь, которая может быть заперта, каждый поворот, где можно ошибиться.