С этой вершины видно мой дом (СИ) - "Eaterina" - Страница 22

Это не она, восемнадцатилетняя принцесса, тайно ставшая женой княжича Берийского, без слёз рыдала над безжизненным телом брата. Это не она, обряженная в чёрное траурное платье, бросала первые четыре комка земли на портрет родителей, который захоронили вместо их тел – тела были погребены по традициям жителей Северного Островного государства, дабы не распространить болезнь на материк – так сообщило ещё одно запоздавшее послание из-за моря. Не она ночами подолгу стояла на открытой площадке самой высокой башни и мысленно призывала все кары небесные на свою голову и скорейшего возвращения Наргида.

Почему-то Тевера запамятовала, что её единственный оставшийся в живых брат не имеет права принять престол, потому что является жрецом. Но девушке казалось – стоит Наргиду вернуться, и всё тут же наладится.

Патриарха Тсинара она откровенно боялась после своего бракосочетания. Ей казалось, что старый лис обо всём догадался, и что именно его хитро прищуренные глазки внимательно наблюдают за каждым из императорской семьи. Однако доказать ничего было нельзя, тем более сожаления жреца о смерти императорской четы и кронпринца были столь искренними, что Тевера даже взглядом боялась хоть кому-то намекнуть о своих сомнениях.

С Рантиром она больше не встречалась. Фрейлины в первые дни ни на мгновение не покидали покои будущей императрицы, а самому садовнику хода во дворец не было. У кровати Теверы поставили мягкое кресло, которое раньше стояло в комнате её матери. В этом кресле спали по очереди назначенные старшей дамой девушки, дабы оберегать сон императрицы.

Всё время от завтрака до обеда и от обеда до ужина занимали совещания малого и большого императорских Советов. Тевера больше слушала умудрённых опытом советников, чем выступала сама. Пусть она и многому обучалась, но до истинного понимания всех дел в империи ей было далеко. Члены малого Совета, всегда воспринимавшиеся добрыми дядюшками, разъясняли, насколько могли, происходящее, но чаще девушка руководствовалась интуицией, чем разумными доводами. И пока что ей казалось, интуиция её не подводила.

Сегодняшний же день стал решающим – патриарх Тсинар венчал на правление новую императрицу. Тёмные волосы были уложены в причёску так, чтобы не мешать императорскому венцу. Тёмно-фиолетовое платье подчёркивало белизну бескровного лица. Юная императрица ещё носила траур, но Нерождённый никому не позволял находится на территории своих храмов в чёрных одеждах, потому и был избран наиболее тёмный оттенок ткани. Императорские регалии выглядели слишком массивными и тяжёлыми для тонких рук девушки.

Собравшиеся в помещении храма аристократы боялись лишний раз вздохнуть, но Тевера за месяц немало наслушалась пересудов о самой себе. От сочувствующих «Ах, такая юная и такая несчастная! Мой сын мог бы стать для неё прекрасным супругом, но…» до «Самые тихие – самые опасные. Вот увидите, однажды вскроется, как на самом деле погибла императорская семья, и все мы вздрогнем от ужаса».

Отстраниться от слухов было непросто, и Тевера запиралась в своих покоях одна, с трудом выставляя фрейлин, и писала. Все её письма были адресованы только одному человеку – Дантору Берийскому. Каждый вечер императрица скупо излагала всё произошедшее за день и прятала письма под матрасом. Ни одно из них так и не отправилось по назначению, но становилось чуть-чуть легче, исчезала детская обида на сплетников, а в голове вырисовывался изящный план мести тем, кто смел порочить честное имя императорской семьи. Тевера была уверена – смерть родителей и брата подстроена длинными руками храмовников, но вряд ли кто-то поверил бы вчерашней девчонке. Лишь бумаге можно было доверить эти сокровенные знания, только рука не поднималась написать адрес и воспользоваться почтовым голубем. Те же служанки, которые распространяли сейчас сплетни о ней самой, не раз шептались, что неспроста на территории храма кормятся ловчие сокола. Уж лучше дождаться возвращения Наргида – может, тогда что-то наладится.

Обряд шёл своим чередом, а мысли Теверы были далеки от действий патриарха. Однако она своевременно поднялась с колен и сделала ровно три шага вверх по алтарной лестнице – больше женщинам не позволено. Будь на её месте сейчас Канбер, он бы поднялся на все семь ступеней – символ семи объединённых в империю земель, – сел бы на трон, и патриарх воздел бы на голову нового императора венец. Но Тевера осталась стоять внизу лестницы, покорно склонив голову в ожидании последних вопросов, с помощью которых Нерождённый через своего старшего жреца как-то должен был определить, годна ли она в императрицы.

- Что есть суть империи? – прозвучал набатом первый вопрос.

- Несокрушимое единство во имя будущего наших государств, - заученно ответила Тевера – все вопросы были заранее известны.

- Что важнее – жизнь жителей одного села или всей империи?

- Для императрицы каждая потеря болезненна, - сухо ответила девушка.

- Достойна ли ты стать императрицей?

Все присутствующие в зале затаили дыхание – сейчас на их глазах вершилась судьба империи.

А Тевера молчала. Ей казалось, что она спокойно смотрит в одну точку, однако глаза её обшаривали зал, словно юная императрица жаждала развалить то, что было создано усилиями предков.

- Нет! – ответ прозвучал слишком коротко и отрывисто, чтобы кто-то вспомнил, от чего отказывается императрица. – Я не достойна принять власть, завещанную моему старшему брату. А значит, я покорюсь любому вашему решению. Но прежде чем решать, позвольте сказать ещё несколько слов. Для меня нет иного дома, кроме империи. Для меня нет иной семьи, кроме жителей Манзокеи. Для меня нет иного счастья, кроме счастья и довольства подданных великой империи. И пусть мне по рождению не суждено было править, я клянусь сделать всё, что в моих силах, чтобы империя процветала.

Подданные, до этого момента взиравшие на юную императрицу молчаливо, разразились радостными криками и хлопками. Тевера, облитая гомоном аристократов, боялась лишний раз пошевелиться. Сейчас, наверное, всего несколько человек наблюдало за коронацией. Только они увидели, как вспыхнули императорские регалии, сообщая, что сила Нерождённого приняла новую правительницу.

Коронация завершилась. Едва стоявшую на ногах Теверу отвели в её покои, но времени на отдых практически не дали. Горничные быстро сунули императрице под нос какой-то необыкновенно вонючий флакончик, захлопотали над покосившейся причёской, делано возмущаясь беспечностью «её величества». Рядом стайкой разноцветных тропических птичек столпились фрейлины.

- Вас ждут подданные, ваше величество, - изобразив положенный поклон, обратилась к задумавшейся девушке старшая фрейлина.

- Благодарю, дама Микара, - императрица встала и едва заметно улыбнулась. – Ведите.

* * *

Тевера знала, что многие государства используют для связи не магические кристаллы, которые умели настраивать только жрецы Нерождённого, а животных. Даже отец иногда – она точно знала это – использовал птиц, минуя служителей Нерождённого. И всё же голубь, рвавшийся именно к ней в руки и не позволявший больше никому прикоснуться к посланию, которое он нёс, стал неожиданностью. Фрейлины тут же щебечущей стайкой окружили усталую птицу, предлагая кто накормить почтальона, кто напоить его. Откуда-то даже раздалось предложение не мучить птицу и просто выпустить её на волю.

На счастье Теверы и голубя появился старший по императорским голубятням, объяснил, как забрать послание, и унёс птицу с собой, заявив, что раньше чем через два дня никаких ответных писем не будет.

Письмо жгло императрице руку, но вид едва не капающих слюной от любопытства дам и кавалеров не располагал к немедленному чтению. Сегодня вновь шло представление придворных новой правительнице. Мужчины и женщины подходили к трону по одному или группами, кланялись, на словах клялись служить новой императрице верой и правдой и оставляли свои подарки. Кто-то дарил ткани, кто-то – украшения, один даже догадался преподнести ночные туфли, богато украшенные самоцветами. Императрица лишь благосклонно кивала, не принимая даров в руки: нельзя отдавать кому-то предпочтение, могут позволить себе неподобающие мысли, а остальные обидятся. Поэтому трое слуг с поклонами принимали дары и передавали их дальше, чтобы не загромождать малую тронную залу.