Небесная лагуна (СИ) - Князев Олег Юрьевич - Страница 8

- Ты скажи, где она не замешана?

- Оно, конечно так, и всё же.... Ну что, попробуешь распутать этот клубок?

- А почему ты сам не займешься таким замечательным случаем?

- Что ты! Я уж триста сорок восемь лет ничего не писал. А тебе нужно сейчас занять себя. Полезно.

Корсаков задумался. История, конечно же, может быть и интересной, только хватит ли сил, способностей, да и, элементарно, средств.

- С чего ж начать?

Аркаша улыбнулся.

- Вот! Давно бы так. Первым делом, конечно же, к нему, к художнику.

- Что прямо сейчас?

- Конечно! Пошли!

- Он здесь, что ли?

- Ну ты и тормоз! А я тебе о чём толкую?

Корсаков со вздохом поднялся и поплёлся вслед за другом.

8. Рассказ художника

Палата, где обитал художник, ничем особенным не отличалась от других. Та же дверь, та же кровать и тумбочка. Обычная одиночная палата. В кровати, закутавшись по самую макушку в белую измятую простынь, лежал человек. Аркаша приоткрыл дверь в палату и подтолкнул Арсения внутрь. Корсаков обернулся и шёпотом испуганно спросил:

- А ты?

- Иди-иди! - кивнул Лясин и закрыл дверь, оставив друга наедине с художником.

Больной лениво повернулся и уставился на вошедшего.

- Добрый день! Корсаков Арсений Павлович. - Корсаков протянул руку.

Андрей, с любопытством разглядывая гостя, поднялся и сел.

- Надо же, как похож. Проходите. Я вас сначала перепутал с Антоном.

- С Антоном?

- Да! Но вы не он, конечно.

- Да, я не Антон.

Корсаков опустил руку, прошёл по комнате и примостился на табурете.

- Я к вам, собственно, по делу.

- Что же вам нужно?

- Знаете, я писатель. Не так чтобы часто, но иногда бывает, что и пишу.

- Замечательно. Я тоже не так чтобы часто, но рисую.

- Да, я знаю. Кстати, я по поводу, как бы, одной из ваших работ. Дело в том, что я писатель...

- Вы уже говорили.

- Да. Так вот. От меня сегодня ушла жена.

- Печально.

- Да, наверное. Так вот. Ушла, и я поехал к своему другу Аркадию Лясину, вы его должны знать.

- Лясина? Знаю. Я и Антона знаю.

- Какого Антона? Нет, я... так вот. Аркаша мне посоветовал заняться делом. Понимаете, чтоб отвлечься как бы. И рассказал мне вашу историю.

- Какую историю?

- Ну, о том, что вы картину нарисовали, попали сюда, и что как-то всё это связано с той картиной.

- А что вы знаете?

- Да, собственно, почти ничего. Хотел вот от вас узнать.

- Слушайте! А не пошли бы вы куда подальше со своим Лясиным, а? - художник вскочил и убежал к окну. - Что вам всем надо-то от меня? Что вы лезете ко мне в душу? Психотерапевты, блин!

- Простите, вы не поняли. Я писатель...

- Что ты заладил: писатель-писатель.

- Нет, погодите... - Корсаков тоже прибежал к окну, - Я хочу книгу про вас написать. Роман или повесть.

- Повесть? Какая честь, - художник усмехнулся. Он нервно схватил руками оконные решётки. Корсаков с интересом и страхом глядел на этого человека. Неизвестно чем, но он завораживал, сбивал с толку, казалось, он сам вышел из своих непонятных картин. Написан, крупными, нервными мазками. Упрямые глаза как угли, и в них искры. - Полно! Что рассказывать? Как не получилось любви? Как-то, чего я ждал всю жизнь, вдруг разлетелось осенней листвой, а я и не заметил, что было лето.

- Может быть, пора и рассказать кому-то. Уже месяц прошёл.

- Месяц! - Андрей страшно усмехнулся. - Что вы знаете о времени? Месяц может быть одним мгновением, а может растянуться на целую жизнь. Она ворвалась в мою жизнь, вот так же как вы. Ворвалась и поселилась навсегда. Вот тут, и там, и везде. Любовь! На что мне эта мука?

Художник сел на табурет у окна и сжал голову руками.

Корсакову было как-то не по себе.

- А вы не похожи на писателя.

- Я, пожалуй, пойду...

- Нет! Постойте! - вдруг воскликнул Андрей. - Как вас там?

- Арсений Павлович.

- Роман, говорите? Хорошо! Тем более, что мне уж недолго осталось. Может и правда пора кому-нибудь рассказать. Сядьте!

Корсаков послушно сел напротив художника. Андрей долго рассматривал гостя, от чего тот даже засмущался. Потом уставился в пустоту и начал свой рассказ. Может быть, сам Корсаков так расположил его к себе, а может, просто пришло время.

- У неё были, кажется, странные глаза, или губы. Я не помню. Помню только её руки. Такие белые и холодные. Я как-то прижал их к своим щекам и грею. А она улыбается. Я думал она станет другом, а она не становилась им...

Еся пришла тогда вечером. Вся в слезах. Я рисовал этот закат. Всё во мне клокотало. Я бросился её обнимать. Испачкал в краске. Потом вытирал. И слёзы и краску. Сказал, что люблю её. Она искала что-то в моих глазах и молчала.

Я оставил её. Рисовал, рисовал, рисовал. Она вскипятила чай. Звала меня, а я отказался. Еся смотрела, как я работаю, и пила чай. Сказала, что всё уже закончилось для неё. Всё - и любовь и жизнь. А я смеялся, что-то шутил, и глупо, кстати.

Потом она уснула в кресле. Я всё рисовал, рисовал, рисовал. Что-то добавлял, убирал. Злился на эту картину. Всё было здорово: цвета, огни. Но, чёрт! Картина была мёртвая.

Я выбился из сил. Бросил кисти. Сидел, смотрел на неё.

Еся заворочалась во сне, но не проснулась. Я укрыл её пледом и снова вернулся к работе.

Она проснулась. Я стал жаловаться ей. Еся утешала меня, говорила, что это гениально. Я отмахнулся, стал громить всё подряд. Кричал, даже плакал. Она бегала за мной, хватала мои руки....

Художник замолчал.

- Что было дальше?

- Дальше? Дальше ничего не было,... Может, мне это почудилось. Может быть, Еси вообще не было в тот вечер. Скажи?

Корсакову было нечего сказать.

- Она сказала, что попробует помочь мне.... Нет, не попробует. Как-то не так. Она сказала, что если мне так дорога эта картина, то.... Нет, совсем не то.

Она просто подошла к картине, схватила её ладонями, посмотрела мне в глаза, а потом повернулась и ушла в неё....

- Куда, в неё? - не понял Корсаков.

- Ну, туда, в картину!

Корсаков попытался представить себе то, что только что рассказал ему художник, но не смог. Он только помотал головой, будто пытаясь отмахнуться от необъяснимого.

Андрей поднялся и ходил по палате взад и вперёд огромными шагами, мучая свою шевелюру.

- Понимаете, это не просто закат. Нет, ну, конечно, закат, зимний закат. Много таких. И вы видели такой, и ещё тысячи видели. Но этот - не то.... Это лагуна. Небесная лагуна, понимаете? Там рыбак. Он рыбу там ловит, он живёт там, понимаете? И она где-то там! - Художник уставился на Корсакова. - Да вы же не верите мне! Ну, как же вы не верите?

- Я верю, отчего же, - оправдывался Корсаков, но, по правде говоря, не верил.

- Зря я вам рассказал. - Андрей с размаху завалился в койку, от чего по палате прошёл звон пружин.

- Андрей! - Корсаков схватил Андрея за руку. - Ну, согласитесь! В это трудно поверить, но я пытаюсь.

Художник чуть остыл, повернулся.

- Да, конечно, это нужно осмыслить.... Вот уже месяц она со мной, каждую ночь. Плачет, зовёт меня....

Художник снова поднялся, приблизился почти вплотную к Корсакову и прошептал:

- А вчера, нет, понимаете? Даже страшно стало. Страшнее чем, когда слышал её.... Пишите вашу повесть, если хотите. Я вам всё рассказал. Прощайте! - Андрей блеснул совершенно безумными глазами и упал на кровать, завернувшись в простыню с головой.

Выйдя из палаты художника, Корсаков был занят размышлениями. Рассказ художника, конечно же, казался ему нереальным, безумным, но тронул до глубины души.

Однако, несмотря на это, Корсакову показалось, что писать книгу, основываясь на рассказе Андрея, бесполезная трата времени. Ещё стихотворение или песню, куда ни шло, а роман - извините.

Аркашу, к удивлению Корсакова, нисколько не смутило превращение девушки в часть картины, его гораздо больше заинтересовал сам факт самопожертвования ради любви к другому.