Без права на второй заход (СИ) - Хренов Алексей - Страница 7

Они возвращались.

Девятый же самолёт его группы — его левый ведомый — не сумел.

По докладу стрелка он вспыхнул, задымил, резко клюнул носом и с четырёх километров долго падал сверкающим метеоритом, пока не воткнулся в море. Всплеск поднялся высокий, тяжёлый, почти как от взрыва, и сразу всё исчезло.

Бруно сжал штурвал так, что побелели пальцы.

— Сволочи, — процедил он почти беззвучно. — Английские сволочи.

Он ещё секунду смотрел туда, где только что был девятый, потом отвернулся. Смотреть было некуда и некогда — не сейчас.

Под ним на двух моторах еле держался в небе израненный самолёт, и каждая лишняя мысль сейчас стоила слишком дорого.

Он вёл эскадрилью домой и шипел от злости на себя, на своих слишком дисциплинированных ведомых, на придурков из прикрытия, прозевавших одинокий истребитель, на англичан, что сорвали вылет, на весь мир.

Девять вылетели. Семь возвращались домой целыми. Одного он уже точно потерял. И себя… про себя пока оставался очень большой вопрос.

— Доложите на базу, — сказал он штурману уже ровным голосом. — Пусть готовят санитаров. И техников.

Середина июля 1940 года. Кабинет Муссолини в Палаццо Венеция в самом центре Рима.

В Рим новость пришла не по официальным каналам. Не через сводку и не через рапорт. Её принесли шёпотом, с оглядкой на двери, с многозначительными паузами и приторными уверениями, что «всё обошлось, дуче, но Бруно, чуть не погиб в первом боевом вылете на Мальту».

Муссолини выслушал, не перебивая.

Потом медленно встал и нервно прошёлся по комнате. Пальцы — сами, без его воли — мяли край кителя.

— Бруно, — сказал он тихо, почти с удивлением. — Он всегда хотел доказать. Всем. Мне. Что он сам. Что он может.

Он остановился у окна, глядя на улицу, но не видя её. Витторио — тот был красивый, кинозвезда, флаг над зданием. Его все знали, все любили. А Бруно… Бруно всегда был в тени.

— Он хотел быть лётчиком, — продолжал дуче, ни к кому не обращаясь. — Не принимал никакой опеки. Никакой. Он лез в самое пекло.

Муссолини резко развернулся к адъютанту, который замер у двери с лицом человека, готового провалиться сквозь землю.

— Переведите его. В наш центр… — он на секунду задумался. — Пусть работает с новыми самолётами.

Дирекция высших исследований и испытаний в Гвидонии — элитный авиационный НИИ, где испытывали прототипы, доводили до ума секретные машины, работали с новейшими двигателями и вооружением.

— Чтобы я мог спать спокойно, — добавил дуче, и в голосе его впервые проскользнуло что-то, похожее на усталость.

Муссолини махнул рукой, отпуская их. Он остался у окна, глядя на закатное небо, и никто не знал, о чём он думал в эту минуту.

От судьбы, как известно, не уйдёшь.

Чуть больше чем через год Бруно Муссолини, двадцати трёх лет от роду, разбился при испытательном полёте на новом тяжёлом бомбардировщике в районе аэродрома Сан-Джусто в Пизе.

Из восьми членов экипажа выжили пятеро. Трое погибли. Среди них — Бруно.

14 июля 1940 года. Аэродром Лука в центре острова Мальта.

Как говорится, в историю можно попасть, а можно в неё и вляпаться.

Лёха склонился над столом, сжимая в пальцах перо так, словно собирался им кого-нибудь заколоть, и с мрачным упорством выводил на листе:

— Описать систему охраны аэродрома… — пробормотал он, после чего поставил кляксу размером с приличный аэростат и некоторое время смотрел на неё, как на личного врага. — Прибью Гонсалеса! Где мои самописки!

Он перевёл взгляд на следующую строку, поморщился и прочитал вслух:

— Сообщать обо всех случаях саботажа и деятельности пятой колонны… Саботаж? — он поднял глаза на Хиггинса, который сидел напротив с самым сочувственным лицом, какое только можно было изобразить, и при этом предательски хихикал и подёргивался плечами от сдерживаемого смеха. — Причём тут саботаж? Мой череп стал шестиугольным от этой бюрократии!

Лист в его пальцах жалобно захрустел.

— В командовании сейчас сильно нервничают, — с видом человека, объясняющего очевидные истины, произнёс Хиггинс.

— Вы чуть не угробили один из ценнейших самолётов, сэр, — он выговорил особенно старательно, а затем тонко, почти незаметно, зашипел, передразнивая командира группы: — Кошмар! Вы рисковали нашими самолётами!

Лёха откинулся на спинку стула и уставился в потолок.

— Нет, Хью! Я не расп***дяй, как охарактеризовал бы происходящее наш Граббс, я инноватор!

Кокс получил взыскание. За тестовый вылет. За сбитый самолёт. За сорванную атаку на остров.

Взыскание оказалось с тем самым английским юмором, который сначала не замечаешь, а потом понимаешь, что над тобой уже минут пять как издеваются. Его назначили дежурным по аэродрому и посадили за бумаги.

Его. За бумаги.

Винг-коммандер, а по-русски подполковник Йонас, командующий аэродромом Луки, лично вышел встречать «Харрикейн». Увидев дыры в перкале и подпалины на крыльях, он побелел и зашипел не хуже королевской кобры, при этом старательно сохраняя вид воспитанного офицера.

— Вы рисковали ценнейшим самолётом!

— А как же тогда сбивать итальянцев? — поинтересовался Лёха с искренним изумлением.

Весь его опыт войны орал внутри, что в бою не считают краску на крыльях, что технику жгут, теряют и снова поднимают в воздух — лишь бы сорвать атаку.

Йонас посмотрел на Лёху с выражением человека, которому только что предложили поджечь Букингемский дворец ради сомнительного преимущества, и, выдержав паузу, отчеканил:

— Аккуратно. И без повреждения техники.

Лёха снова посмотрел на лист.

Перо повисло над бумагой.

— Саботаж… — повторил он задумчиво. — Если я сейчас снова ляпну кляксу, это будет считаться саботажем или служебным рвением?

Хиггинс на этот раз уже не выдержал и тихо захрюкал, уткнувшись в рукав, и вдруг громко пукнул.

— Простите, сэр, — сказал он. — Это не комментарий. Это от фасоли. У нас весь репертуар столовой теперь состоит из неё.

— Если бы можно было подсоединить твои газы к «Мерлину», Хиггинс, — впервые за беседу заржал Кокс, — «Харрикейн» прибавил бы узлов десять.

Он откинулся на стуле, прищурился и, глядя куда-то в потолок, задумчиво покачал головой, словно пришёл к важному стратегическому выводу.

— Вот скажи мне, — начал он лениво, — разве это не прямое доказательство, что наши женщины проигрывают нам, мужчинам, по всем фронтам?

Хиггинс осторожно оторвался от рукава, явно чувствуя, что сейчас будет что-то интересное.

— Англичане, — продолжал Кокс с видом лектора, — строят империи, открывают новые земли, пишут книги, от которых потом весь мир делает умное лицо. Науку двигают, эту, как её, культуру воспитывают, флот опять же… всё как и положено приличным людям.

Он сделал паузу и выразительно ткнул пальцем в сторону столовой, которая, судя по запахам, продолжала жить собственной жизнью.

— А наши женщины, эти унылые друзья человеков, — добавил он с наигранным возмущением, — не могут даже нормально накормить героев цивилизации.

Хиггинс закашлялся, но Кокс уже вошёл во вкус.

— Нас кормили в Испании так, что человек после обеда хотел жить, любить, желательно неоднократно, и воевать и, возможно, даже петь. А здесь… — он поморщился. — Здесь после обеда человек хочет только одного — чтобы ему указали дорогу на кладбище.

Он на секунду задумался, потом оживился, словно нашёл недостающий кусок в сложной теории.

— Вот почему, — сказал он, подняв палец, — англичане стали великими мореплавателями.

Хиггинс моргнул.

— Сэр?

— Чтобы свалить, — с удовлетворением пояснил Кокс. — Куда угодно. Хоть к чёрту на рога, лишь бы подальше от местных женщин.

— Конечно, сэр! А ещё у них есть в запасе двуручная пила! Моя мать постоянно пилила отца, пока он не завербовался на прииски в Родезию.

Кокс утвердительно покачал головой и снова откинулся на спинку, усмехнулся.

— Я тебе так скажу, Хиггинс. В Англии любой человек может разбогатеть. Не надо ни золота, ни колоний. Достаточно просто продавать средство от несварения желудка.