Без права на второй заход (СИ) - Хренов Алексей - Страница 6

Один толчок, второй.

Самолёт вздрогнул, словно его отпустили, и с тяжёлым сопротивлением начал выходить из падения. Нос пополз вверх, медленно, неохотно, и Бруно буквально выдирал машину из этого провала, чувствуя, как она дрожит, как сопротивляется, как не хочет возвращаться.

Самолёт начал слушаться, тяжело, с запаздыванием, но слушаться, и Бруно, вытаскивая его из падения, вдруг увидел впереди движение — небо, только что пустое, снова ожило.

13 июля 1940 года. Небо над морем в районе северо-восточной части Мальты.

— Муослини проклятые! — выдохнул Лёха, и сам не понимая, почему он вспомнил своего первого штурмана Кузьмича.

Он пикировал градусов под сорок пять, догоняя идущие внизу самолёты. Скорость росла, ремни впивались в плечи, и в этом грохоте мотора и свисте ветра он уже почти нажал на гашетку, когда к нему от бомбардировщиков вдруг потянулись огненные трассеры.

«Проснулись, козлы, — успел подумать Лёха».

Стрелки, видимо, наконец-то заметили хищника, падающего сверху, и теперь молотили в его сторону из всех стволов. Трассеры проносились мимо — где-то справа, где-то слева, несколько раз они чиркнули по крылу с громкими хлопками.

— Поздно пить «Боржоми», ребята, — прошептал Лёха, не отрывая глаз от прицела.

Ведущий был прямо по курсу, но левый ведомый на секунду идеально лёг в прицел, и Лёха, не сомневаясь, зажал гашетку.

Оба его авиационных «Виккерса» ожили, выплёскивая вперёд килограммы свинца. Пулемёты были сведены метров на триста, и очередь прошла точно через крыло и центроплан левого ведомого.

Самолёт вспыхнул яркой звездой, левое крыло треснуло и отвалилось, и он, бешено кувыркаясь, огненной кометой понёсся к воде.

Краем сознания Лёха удивился, как легко вспыхнул бомбардировщик.

«Наверное, бензин взорвался», — подумал он машинально и тут же отбросил эту мысль.

Он потянул штурвал на себя, загоняя ведущего в коллиматорный прицел, и снова зажал гашетку.

Очередь упёрлась в левый двигатель, и тот тут же вспыхнул, выплюнул шлейф дыма и встал. В какие-то доли секунды Лёха увидел, как очередь одного из пулемётов прошлась по кабине бомбардировщика — стеклянное крошево брызнуло в стороны, и самолёт клюнул носом.

В следующий момент горбатый бомбардировщик в серо-зелёных разводах исчез из виду, и Лёха принялся тянуть ручку на себя.

Мир стал сереть и походить на туннель: при больших перегрузках кровь отливает от глаз. На мгновение показалось, что сейчас он потеряет сознание. «Харрикейн» отзывался достаточно дубово — туго, с сопротивлением, — но всё равно плавно вышел из пикирования и полез вверх.

Лёха бросил взгляд вправо и с ужасом увидел, как крылья ходят волнами под напором набегающего воздуха, создавая визуальный эффект «бегущих по поверхности волн».

Следом за ним, безнадёжно отставая, пытались набрать высоту истребители прикрытия. «Фиаты» копошились где-то сзади и внизу, как разбуженные осы, но догнать его у них не было ни скорости, ни высоты.

Он уходил оставляя их далеко за спиной закладывая вираж в сторону подбитого, падающего, но пока ещё живого бомбардировщика.

— Будьте здоровы, лучше чтобы не долго, — сказал Лёха. — Передавайте привет дуче.

Лёха положил самолёт в вираж, заходя в переднюю полусферу самолёта ведущего итальянцев, оказавшегося на редкость живучим.

С поразительной стремительностью самолёт противника надвигался на него. Серо-зелёная громада почернела на фоне неба и, казалось, проглотила его. Машина шла чуть смещённо вправо от оси его виража. Он выправил руль и ручку и нажал гашетку, но поздно. Ему навстречу сверкнули огненные трассы прямо из носа итальянского самолёта.

Его пулемёты тоде выплюнули вперёд столб огня с сухим, рвущим слух треском. Кончик правого крыла разминулся с бомбардировщиком на считанные дюймы.

Однако в этот раз стрелки бомбардировщика оказались на месте и точно отправили ему вдогонку свои горячие приветы.

Он проскочил бомбардировщик и вывалился над морем с широко раскрытым ртом и глазами во весь лоб, весь в холодном поту.

Прямо на него шла небольшая баржа под мотором. Он дёрнул ручку себе в живот обеими руками. «Харрикейн» словно подпрыгнул на воздухе и перескочил через мачты с толчком, от которого внутренности подкатили к горлу.

Лёха бросил взгляд вправо и с ужасом увидел, что в двух местах в ткани красовались рваные, страшные дыры. Они зияли в перкале, обнажая стальные нервюры. Одна из них была, на вид, даже чуть погнута, и вокруг неё ткань обгорела по краям — ровно настолько, чтобы запахло палёным лаком.

— Хорошо, что не загорелось, — подумал наш герой.

— Держись, птеродактиль, — прошептал он, удерживая ручку.

Лёха вжал газ вперёд и полез вверх — к безопасности, в здравый смысл, в покой. Он лез до тех пор, пока дыхание не стало ровнее.

13 июля 1940 года. Небо над морем в районе северо-восточной части Мальты.

«Харрикейн» снова заходил на него, теперь в лоб.

Бруно успел подумать: «Сейчас врежемся». А потом внутри что-то щёлкнуло, и мысль стала простой, как удар молотка: «Таран».

Он потянул штурвал от себя, направляя «Спарвьеро» прямо на англичанина. Небо и море смешались в одно размытое пятно, но он видел только эту тёмную, короткокрылую тень, которая росла с каждой секундой, заполняя весь обзор. Бруно ловил её в прицел — для фиксированного 12,7-мм пулемёта справа над кабиной, который он никогда не использовал в бою. Такой пулемёт — как шпага на похоронах: есть, а толку…

Он нажал на гашетку.

Пулемёт забился, выбрасывая длинную, злую очередь. Трассеры ушли куда-то вверх, в небо, вроде бы мимо цели — хотя «Харрикейн» дёрнулся, вильнул и отвернул. Но Бруно казалось, он несётся прямо в него.

В последний момент, когда разделявшие их метры можно было считать на пальцах, англичанин резко взял вверх, и «Спарвьеро» проскочил под ним, едва не задев винтами. Бруно увидел снизу масляные подтёки на фюзеляже, разноцветные круги на крыльях — и тут же потерял его из виду.

Сзади забили пулемёты стрелков.

Верхний и бортовой — все, кто ещё был жив, молотили в сторону уходящего «Харрикейна». Бруно не видел, попали или нет. Он просто летел вперёд, к Сицилии, чувствуя, как под ним на двух моторах еле дышит истерзанная машина.

— Сволочь, — прошептал он. — Проклятая английская сволочь.

Он вывел «Спарвьеро» почти у самой воды, так низко, что поверхность моря уже не казалась далёкой — она жила, двигалась под ним, и казалось, ещё чуть-чуть, и её заденут.

Только тогда он позволил себе вдохнуть.

Мысль, что он только что сорвался с четырёх километров, дважды чуть не был сбит и остался жив, мелькнула и тут же исчезла — на неё не было времени.

Самолёт держался в воздухе с трудом. Левый мотор был мёртв, правый и носовой работали с бешеной перегрузкой. Они пока тянули раненый самолёт, но совершенно без запаса. Машину вело влево, она дрожала, но продолжала слушаться команд. Жила — упрямо и на остатках сил. Бруно осторожно довернул на Сицилию, почти не двигая штурвал, стараясь не дать ей лишней нагрузки.

Он кинул взгляд на безголовое тело второго пилота, и его вывернуло прямо на разбитую приборную панель. Перестав изрыгать завтрак, он оглянулся через плечо и запросил по рации стрелков.

«Странно, рация не пострадала», — проскочила короткая мысль.

Сначала не поверил тому, что увидел.

За ним шла пара «Фиатов» сопровождения. Ровно, спокойно, без суеты, словно не было этого безумного падения и лобовой атаки.

— Козлы, зато уж в рапорте распишут свои подвиги, — нервно прошептал он. — Лучше бы атаковали этого англичанина.

Верхний стрелок доложил, что вся его группа развернулась и снижается, догоняя его самолёт.

Он не отдавал этого приказа, но они держались за ним, как будто всё было решено заранее.

И вдруг, почти одновременно, машины его группы начали сбрасывать бомбы. Те уходили в воду, поднимая белые фонтаны, и строй становился легче, ровнее, словно вся эта тяжесть была лишней с самого начала.