Без права на второй заход (СИ) - Хренов Алексей - Страница 8

Хиггинс кивнул с серьёзным видом.

— Судя по меню столовой, — сказал Кокс, — рынок здесь бездонный.

— Сэр, а вы сегодня идёте в этот клуб? — вежливость бывшего стрелка можно было намазывать на хлеб вместо масла.

Кокс пробормотал что-то одобрительное, мечтательно и задумчиво разглядывая пятна на потолке.

— Так что если вы хотите произвести на неё хорошее впечатление, — предложил Хиггинс, сохраняя самое серьёзное выражение лица, — не забудьте побрить подмышки.

Кокс очнулся от мечтаний, посмотрел на своего бывшего, а теперь совершенно обнаглевшего стрелка, примерился пером и ловко запустил чернильную кляксу тому в лоб.

Дальше началась безобразная и весёлая потасовка, из которой Кокс вышел победителем, поставив Хиггинсу пару шикарных щелбанов.

Поверженный Хиггинс, улыбаясь и совершенно не расстраиваясь, скорее с лёгкой завистью, произнёс:

— Шикарная женщина!

Кокс сокрушённо кивнул головой, ибо он пропал.

Мы писали, что Кокс вляпался.

Он именно вляпался, пойдя вчера в известный клуб Мальты и увидев местную звёздочку эстрады.

15 июля 1940 года. Клуб «Утренняя Звезда» на улице, которую прозвали «Кишкой», Валлетта, Мальта.

Название прижилось сразу и без всяких обсуждений. Улица и правда была узкой, длинной, сжатой между домами так тесно, что казалось — стоит протянуть руку, и можно постучать в окно напротив. Днём она выглядела почти прилично, словно знала, чем заканчивается вечер. Но стоило солнцу уйти за крыши, как «Кишка» оживала, наполнялась голосами, светом, музыкой и тем особым воздухом, в котором приличия растворялись быстрее, чем дешёвый ром.

Вывеска клуба «The Morning Star» висела чуть набекрень, как будто её повесили в спешке и с тех пор так и не нашли времени поправить. Под ней толпились люди — лётчики, моряки, артиллеристы, какие-то гражданские с лицами, слишком внимательными для случайных прохожих, и местные, которые точно знали, где лучше стоять, чтобы видеть всё и при этом не платить за лишнее.

Изнутри тянуло музыкой. Свинг — быстрый, упругий, с таким напором, что даже самые упрямые начинали притопывать ногой. Смешивались голоса на английском, мальтийском, иногда проскакивал французский, и вся эта какофония не распадалась, а жила, дышала, крутилась, как хорошо настроенный механизм.

В «Утреннюю звезду» не заходили — туда затягивало.

Кто-то приходил отпраздновать, кто-то — забыться, кто-то — посмотреть. Заканчивалось обычно одинаково: громким смехом, дракой, поцелуями или всем сразу.

Она не была красавицей в том глянцевом, журнальном смысле, который любят печатать на афишах крупным шрифтом. Но стоило ей выйти в свет рампы — и становилось совершенно непонятно, как можно было смотреть куда-то ещё.

Плечи — открытые, загорелые, с той мягкой золотистой кожей, которая бывает у людей, живущих у моря. Платье — лёгкое, светлое, на первый взгляд простое, но сидящее так, что каждая линия работала на неё. Не вызывающе — нет. Просто правильно.

Волосы — тёмные, тяжёлые, собранные небрежно, будто наспех, но именно так, как нужно. Когда она поворачивала голову, пряди соскальзывали, и это выглядело не как беспорядок, а как намерение.

Лицо — живое. Не идеальное, и в этом было его главное достоинство. Уголки губ чуть упрямые, глаза внимательные, с прищуром человека, который привык смотреть на людей и сразу понимать, кто перед ним. Когда она улыбалась, это была не вежливая улыбка для публики — это было почти соучастие.

Она пела так же, как двигалась — без лишних усилий. Голос не бил, не давил, не старался понравиться. Он просто был — тёплый, немного хрипловатый, с той самой интонацией, от которой зал сначала затихает, а потом начинает дышать вместе с ней.

И самое опасное было не это.

Самое опасное было то, что, когда она смотрела на человека, ему начинало казаться, что поёт она именно для него.

И вот тогда — всё.

Она посмотрела на него, всё ещё смеясь, и решительно сошла со сцены. Танцы были в самом разгаре.

Лёха вёл её через зал так, словно это был не клуб на Мальте, а тщательно спланированная операция с заранее рассчитанным результатом.

Он поймал её на шаге — точно, как учили, — и в ту же секунду зал словно отступил на шаг, освобождая им место.

Свинг — музыка быстрая, упругая, и он чувствовал её не ушами, а спиной, плечами, ступнями. Не потому что «зелёные человечки постарались», хотя, конечно, и это тоже, а потому что такие вещи он не привык оставлять на волю случая.

Вчера он два часа подряд топтал дощатый пол, шагал, сбивался, снова ловил ритм, крутил специально нанятую училку, путался в ногах и начинал сначала. И всё это — под ехидные замечания этой самой разбитной учительницы, которая соблазнительно вертела бёдрами, вжималась в него прекрасным третьим номером и, похоже, получала от его мучений искреннее удовольствие.

Нет, в другое время Лёха, скорее всего, обратил бы внимание на выдающиеся достоинства своего тренера по танцам, но сейчас… тёмные кудри певицы из клуба не давали ему права отвлекаться.

Она сразу поняла, зачем ему этот самый джиттербаг — вариация свинга, — и потому работала с особым, почти садистским энтузиазмом.

— Ещё раз! — командовала она. — И не думай, а делай!

Он и делал. Ох, как он это делал!

— Нет, мистер Кокс, — говорила она, постукивая каблуком и выставляя шикарное бедро, — вы сейчас не танцуете. Вы топчете мою профессию.

И теперь…

Он поймал певичку за руку, потянул, развернул, и она, даже не пытаясь сопротивляться, вошла в ритм. Музыка подхватила их, как течение, и дальше уже нельзя было остановиться.

Он повёл её в сторону, снова развернул, поймал на обратном шаге и, не давая опомниться, подхватил, выбрасывая вверх. Она взлетела легко, как будто так и должно быть, юбка вспыхнула белым, ноги на мгновение описали дугу — и зал ахнул. Он поймал её, не глядя, развернул, увёл в сторону и снова вернул в центр.

Она смеялась.

Громко. С удовольствием.

Лёха крутил её, уже не думая о том, куда ставить ногу и что делать дальше. Всё шло само, как в бою, когда перестаёшь считать и просто делаешь правильно. Он подбрасывал её, ловил, разворачивал, уводил в сторону и снова возвращал, и каждый раз кто-то в зале вскрикивал, смеялся, хлопал, топал каблуками.

Зал уже свистел, орал что-то одобрительное по-английски.

Она смеялась — открыто, звонко, запрокидывая голову, и это окончательно добило публику.

Лёха перехватил её за талию, крутанул ещё раз и в последний момент, чуть замедлившись, опустил на своё колено, точно в такт.

Музыка не остановилась.

А вот зал — на секунду замер.

Потом грянуло.

Свист, хлопки, крики — такие, что можно было принять за артиллерийскую подготовку.

Лёха выдохнул и усмехнулся, даже не пытаясь скрыть довольства.

— Ну вот, — пробормотал он себе под нос. — А кто говорил — фасоль.

— Вы, — улыбнулась она, скаля ровные зубки, — явно старались. Кристина.

Лёха кивнул. И это, наконец, было правдой.

— Очень. Кокс, в смысле я Алекс, но чаще Кокс.

— Кристина — моё второе имя, первое — Мэри, но зови меня Крис, мне так больше нравится.

15 июля 1940 года. Валлетта, Мальта.

— Разве джентльмен не должен пропустить леди вперёд? — спросила она через час, чуть прищурившись и явно наслаждаясь моментом.

«Только среди минных полей», — подумал Лёха, на секунду вспоминая совсем другую службу в Афганистане, где такие вопросы решались гораздо проще и без всякой галантности.

— Джентльмен, — ответил он, пробираясь по узкой, скрипучей лестнице, — действует по обстановке.

Лестница вела на чердак, где временно устроился Кокс, и каждый шаг отзывался таким звуком, будто дом возмущался самим фактом их существования. Девушка кралась за ним пружинисто, иногда оглядываясь через плечо, и в её взгляде читалось откровенное любопытство.