Печатница. Генеральский масштаб (СИ) - Дари Адриана - Страница 9

Внутри было тепло, солидно и тихо. Пахло хорошим трубочным табаком, кожей от переплетов книг и пчелиным воском. В красном углу теплилась лампада перед богатым окладом иконы.

Сам Еремеев — грузный, с густой бородой, в суконном сюртуке, сшитом явно по нему, — восседал за дубовым столом, щелкая костяшками огромных счетов.

Завидев меня, счеты отложил и даже встал. Было видно, что недоволен он этим, делает только потому, что принято. Но встал — а значит, уважение хотя бы к титулу есть.

— Ваше Благородие, Варвара Федоровна, — прогудел он басом. — Не ожидал. Слыхал, что батюшка ваш занемог, подумал, что не будет мне к сроку моего заказа. Однако ж управились.

По его глазам я никак не могла понять — рад он этому, или наоборот.

— Никак дядюшка ваш помогал? — купец поднял на меня взгляд.

Я расправила плечи и твердо ответила:

— К чему мне утруждать уважаемого родственника, ежели у меня работники верные да наука от папеньки передана была?

Еремеев хмыкнул, недоверчиво глядя на меня. У меня мелькнула мысль, что стоило сказать купцу, что отец успел с заказом справиться, но все уже. Сказанного — не вернешь.

Мужчина вытащил нож с костяной ручкой, разрезал бечевку на верхней пачке и взял первый лист. Я ожидала, что его лицо озарится пониманием того, как удобно и красиво теперь выглядит его реклама.

Но вместо этого густые брови купца медленно поползли на переносицу, а лицо начало наливаться краснотой.

— Это… это что за?.. — процедил он, поднимая на меня тяжелый взгляд и явно сдерживая в моем присутствии острое словцо, которое готово было сорваться с языка.

А вот к этому я была не готова. Революционный дизайн оказался слишком революционным для этого времени. Такого типа оформление — это, скорее, начало двадцатого века. Мой мозг начал работать на пределе, чтобы объяснить, почему мой вариант листовки лучше.

— Это ваш заказ, Трофим Кузьмич, — ровным голосом ответила я.

Ну очевидно же — там информация вся, которую он мне подал. Ну почти.

— Да что вы мне тут понаделали⁈ — Еремеев хлопнул ладонью по столу так, что звякнула чернильница. — Я за что деньги плачу⁈ За печать! А ты мне почто пустое место продаешь⁈

Он потряс листом в воздухе. До сих пор помню, как на курсах по дизайну мне миллион раз рассказывали, как важен «воздух» на макете, как проще мозгу считывать информацию, что привлекает покупателей.

Но все это купцу Еремееву из девятнадцатого века не продашь.

— Погляди! Слева дыра, справа дыра! Слова в кучу сбиты! А это что за срам внизу? — он ткнул коротким пальцем в аккуратную виньетку. — Завитушки⁈ Мы купеческое сословие, мы дело предлагаем! У нормальных печатников буквы ровненько идут, от края до края, чтоб ни клочка бумаги даром не пропало!

Гулкий бас купца гремел. Еремеев не повышал голос, но, казалось, кричал.

— Вы только, Варвара Федоровна, бумагу попортили! — отчеканил купец, брезгливо отшвыривая лист. — Сразу видно — девка делала! Я это на столбы и в трактирах вешать не стану. Меня люди на смех поднимут — скажут, Еремеев умом тронулся! Забирайте эту мазню. И денег вы не получите!

Еремеев багровел от негодования. Но заказчики у меня были разные. Начальники разные. И упрямства многим из них было не занимать.

Так что купец меня сейчас не пугал, скорее, разжигал профессиональный азарт: как уговорить, как найти ту точку, которая заставит его сначала засомневаться, а потом поменять свое мнение.

— Трофим Кузьмич, — я потупила взгляд и в ответ на его возмущение спокойно произнесла. — Вы же человек передовой, хваткий. И ваши трактиры выгодно выделяются среди других, не так ли?

Еремеев не успокоился совсем, но хмыкнул — ему мои слова пришлись по душе.

— Так вот представьте. На столбе висит куча листков. И на всех — мелкий текст, куча букв… Кроме вашего, — я подняла откинутый им лист. — А на нем красиво выделяется название, за которое цепляется взгляд. И становится интересно, а что же там такое…

Я взяла с его стола другую листовку, под завязку набитую текстом, и приложила рядом, демонстрируя разницу. Еремеев хмуро разглядывал листы в моих руках.

— К тому же, Трофим Кузьмич, вы забываете одну важную деталь. В городе сейчас расквартированы офицеры, — я многозначительно посмотрела на купца. — Публика столичная, любящая изыски, привыкшая к совершенно другому уровню. Они на ваши пестрые, забитые буквами листки даже не взглянут. А вот такая верстка, как в Петербурге — это для них знак, понимаете? Сразу видно — заведение приличное, для благородных, а не просто кабак.

Я выдержала паузу, чтобы дать ему возможность самому додумать то, что я еще не сказала.

— Если вам не нравится — откажитесь, — заметила я, поправив шляпку и натягивая перчатки. — Но я могу пойти к купцу Демидову, он был у меня вчера. Он-то точно оценит возможности…

Я блефовала. Но это как раз тот момент, когда рыбку надо подсекать. Резко.

Еремеев нахмурился. Его густые брови медленно вернулись на место. Он еще раз посмотрел на оттиск с аккуратной виньеткой.

— Офицерье, говорите? — Еремеев медленно провел рукой по бороде. В его глазах зажегся азарт. — И в Европах так печатают?

— Именно так. А вы будете первым в губернии.

Купец потер указательный и большой пальцы, как будто уже щупал прибыль, и потянулся к ключу от сейфа.

— Все не отдам. Только половину. Ежели народ пойдет — получите все остальное, — он посмотрел на меня долгим взглядом. — А ежели нет — по миру типографию пущу.

Через десять минут я выходила из конторы, прижимая к груди потяжелевший ридикюль.

Деньги, пускай даже не все, были у меня, а значит, пришла пора решать остальные проблемы.

— Степан, — позвала я работника. — Бери сани и поезжай к шорнику и кузнецу. У шорника закажешь ремень из мягкой кожи. Слоя… скажем, в четыре. Да хорошенько прошитый нитью, чтобы не разъезжалось. Вот такой ширины, — я показала пальцами. — А длиной… Пусть две сажени, дальше подтянем.

Мужик серьезно кивнул — даже если ему казалось мое распоряжение барской прихотью, спорить он не стал.

— У кузнеца возьмешь скобы толщиной в палец. Железные, чтоб с ушками для болтов, — я отсчитала Степану пять монет и отдельно на извозчика. — А это на сани, чтоб быстрее было. Потом вернешься — работать будем. Спасать дело папеньки надо.

И тут он спорить не стал, хотя на лице явно читалось выражение: «Чем бы барыня ни тешилась, лишь бы платила».

И я заплатила — и Матвею, и Петьке, и Степану, когда он вернулся. По рублю каждому за смену и за верность. Мужики замерли, глядя на серебро. Степан медленно снял картуз, а Матвей шмыгнул носом. У Петьки глаза загорелись.

Лишь бы не пропили. Так что сейчас следовало нагрузить еще работой — пока Масленица и ярмарки, надо было ловить момент.

— Но работа у нас не заканчивается, — сказала я, отвлекая внимание работников от серебра в их руках. — Сейчас готовим все — будем печатать лубки.

Матвей хмыкнул, Степан перенес вес с одной ноги на другую, а Петька оказался тем, кто не побоялся вслух высказать сомнения:

— Помилуйте, барыня, их вона на каждом углу, — выпалил и тут же испугался.

— Верно, — согласилась я. — Поэтому мы печатаем как все, а продаем — иначе. Для этого допечатываем еще на дорогой бумаге — я видела, у нас там обрезки оставались — золотые оттиски. Подкову — к удаче, кошель — к богатству, младенца — к приплоду, чарку — к веселью. Четыре лубка купил — получил золотое пожелание. И отдельно на средней бумаге панораму города в рамках и с подписью: «На память о Светлоярске».

Панорама у папеньки была — он сам как-то печатал листки, чтобы посылать знакомым. А сейчас, когда в городе много приезжих — открытки будут хорошими сувенирами.

Мужики покосились на меня как на ненормальную: чего это мы золотые-то и бесплатно отдавать будем? Но затраты будут минимальны, а результат покроет «подарочный» лубок.

Я оставила Матвея собирать формы для оттисков, а сама вернулась в дом.