Печатница. Генеральский масштаб (СИ) - Дари Адриана - Страница 10

— Дуня, — кормилица как раз спускалась от Фридриха. — Найди мне какую-нибудь вдовицу толковую, чтобы за папенькой пригляд постоянный был.

— Может, за доктором послать? Вот, барину вроде лучше стало, — предложила она по своей наивности.

Ага. Чтобы снова стало хуже.

— Сами справимся, — ответила я. — Всему научу, все покажу. А сейчас, если что, пойду в кабинет папеньки. Там с работой разобраться надо.

Дуня снова поохала, что не девичье это дело. Может, и так. Но кто, если не я?

Я села за стол и начала аккуратно перебирать бумаги. Счета за краску и дрова, закрытые заказы, пробные оттиски каких-то меню, которые мне казались жутко безвкусными и нечитабельными.

Но искала я что-то, что намекнуло бы о планах отца, к чему он готовился, на что надеялся? У него точно был план, который полетел в тартарары. Но какой?

Вдруг в передней раздался грохот, стук сапог и зычный мужской голос. И этот голос я узнала бы из тысячи, потому что именно он запустил неожиданные мурашки по телу.

Шаги приблизились, дверь распахнулась, генерал шагнул в кабинет и застыл на месте. Он собирался что-то сказать, но слова явно потерялись.

В его карих глазах сверкнуло недоумение. Короткое, как вспышка стали на солнце. Затем интерес. Не мимолетный мужской интерес к смазливому лицу, а внимательный, цепкий, как у офицера, заметившего непредвиденное обстоятельство на поле боя. И только спустя несколько нарушающих все правила секунд генерал вернул себе маску ледяной вежливости.

Я медленно поднялась из-за стола. Спина прямая. Подбородок — ровно настолько высоко, чтобы это нельзя было назвать дерзостью… и нельзя было принять за покорность. Сделала обязательный книксен, не отводя прямого взгляда.

Дерзко? Да. Я уже начала понимать, что мое поведение слишком вызывающе выглядит в этом мире норм и правил, где девица должна быть кроткой, смиренной и «не отсвечивать».

Я старалась. Но, когда мне наступают на хвост, я не могу его поджать.

А этот генерал — статный, строгий, притягательно-мужественный, с отточенной выправкой и холодной уверенностью человека, привыкшего к беспрекословному повиновению, — действовал на меня как красная тряпка на быка.

— Ваше превосходительство. Чем обязана?

— Mademoiselle Лерхен, — его низкий голос с металлическими нотками прозвучал еще суше, чем в аптеке. — Признаться, я искал управляющего. Мне сообщили, что типография Лерхена имеет и работников, и нужное оборудование для моего заказа.

Тонкий и в тоже время абсолютно прозрачный намек: он искал управляющего, а не девицу, которую сам не так давно отправил вышивать.

— Смотря что предполагает ваш заказ, — ровным тоном ответила я, жестом предлагая ему кресло. — Но мы можем многое, это факт. Можете изложить требования мне.

Генерал даже не посмотрел на кресло. Вместо этого он шагнул ближе.

Не настолько, чтобы нарушить приличия. Но настолько, чтобы воздух между нами стал плотнее.

Его губы раздраженно сжались, а взгляд — теперь уже без маски — скользнул по моему лицу, задержался чуть дольше, чем следовало, и вернулся к глазам.

— При всем моем уважении к вашему, несомненно, похвальному дочернему рвению, сударыня… — в его тоне снова сквозило то самое снисходительное пренебрежение, словно он говорил с ребенком. — Военные дела не терпят легкомыслия, женских прихотей и неопытности. Это дело требует твердой руки. Честь имею.

Он коротко, по-уставному кивнул, развернулся на каблуках и вышел, оставив после себя лишь запах морозного воздуха и дорогого одеколона. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Опять это его предубеждение. Я в сердцах хлопнула ладонью по столу. Ох уж это патриархальное общество! Даже если у женщины хватает и навыков, и мозгов и, главное, прав заниматься семейным делом, мы с ней работать не будем… просто по половому признаку.

А заказ мне сейчас был бы очень нужен — долги выплачивать все равно придется. Если бы я для генерала, точнее, для военных, сделала бы что-то важное, поток клиентов определенно вырос бы — репутация стоит дорого.

Сделав глубокий вдох, я вернулась к бумагам отца. И чем дольше я в них вглядывалась, тем сильнее крепло сосущее чувство тревоги. Чего-то критически не хватало. Счета за материалы были, векселя были, но… никаких наметок будущих заказов под Кенинг нет.

Такого быть просто не может. Если только… Возможно, Карл все же успел навести свои порядки в документах отца.

И тут, на мой взгляд, было два самых вероятных варианта: либо там могло было быть что-то с выгодным действующим заказом, либо что-то компрометирующее самого Карла. И тогда дядюшка имел непосредственное отношение к приступу отца. Гад.

Я провела в кабинете отца несколько часов, раскладывая бумаги в понятном мне порядке. Кое-что убирала подальше, расписки и прочие долговые документы сложила в отдельную папку, сделав список и подсчитав общий долг.

Наверное, меня не повергла сумма в депрессию только потому, что я сама еще не очень хорошо разбиралась в местных расценках, а Вареньку все же до финансов не допускали — так, по мелочи.

Но даже так ситуация выглядела весьма неприятно и серьезно. Заказ Еремеева и мои надежды на лубки — это только на более-менее сносное проживание да покрытие процентов по кредитам.

А вот основная часть долга… Мне нужен был план, который вытащил бы меня из той ямы, в которой оказалась типография. И вся семья.

Оставив кабинет, я направилась в типографию, но по дороге меня перехватила Фенька, наша приходящая кухарка. Если Дунька и Петька жили в людской в доме, то Фенька приходила. Она же обычно покупала продукты и отчитывалась о запасах.

— Варвара Федоровна, — Фенька поклонилась и смяла в руках льняное полотенце. — Не серчайте на меня. Да только сегодня еще бульон есть из чего готовить, а вот завтра уже все. И мука только гречневая осталась, а к воскресенью бы пшеничной раздобыть. И дровами топим сосновыми, а они чадят, запах на еде оставляют.

Я вздохнула: как раз к вопросу о деньгах на жизнь. Конечно, шиковать я не собиралась, но и в нищете жить — а про это наверняка сразу бы стало известно многим, слухи быстро расходятся — тоже нельзя было.

— Держи, — в ладонь кухарки легли несколько монет. — Купи все срочное и необходимое. Да папеньке самую лучшую курицу, поняла меня? По поводу дров я распоряжусь, чтобы из типографии принесли березовых. Разберемся.

Кухарка снова поклонилась и исчезла в кухне. Фенька работала в семье Лерхен уже давно, поэтому я не боялась, что она впустую деньги потратит. А вот что уйти может — перспектива хуже.

В типографии кипела работа. Матвей показал мне набранные картинки для лубков, Степан замешал черную краску для открыток-пожеланий. С клейким слоем для бронзирования уже отпечатали — их было немного, и Петька сидел в углу, работая кисточкой.

Малец старательно втирал бронзовую пудру в свежие оттиски, превращая обычные картинки в те самые «золотые пожелания». Вокруг него уже висело легкое золотистое облачко блестящей пыли.

— Петька, стой! — я бросилась к нему, на ходу вытаскивая из кармана чистый носовой платок. Смочила его водой из кувшина, стоявшего на подоконнике, и решительно подошла к мальчишке. — А ну, иди сюда.

Он аж подскочил на месте и поклонился в пояс. Надо было аккуратнее — небось подумал, что ругать сейчас буду.

— Дышать этой дрянью нельзя, в легких осядет — кашлять кровью будешь, — строго отрезала я, туго завязывая влажную ткань у него на затылке так, чтобы она закрывала нос и рот. — Без повязки к порошку не подходить. И как закончишь, чтобы вымыл руки и лицо с мылом! Порошок в рот не тянуть! Понял?

Петька быстро закивал с круглыми глазам. Еще бы! Барыня опять с ума сходит. Платки на лицо наматывает, да еще свои, дорогие. Но снять не потянулся, сел и снова взялся за пуховку, теперь уже напоминая малолетнего разбойника. Или ковбоя на Диком Западе.