Печатница. Генеральский масштаб (СИ) - Дари Адриана - Страница 11

Я отдала новые распоряжения, хотя у работников дело сегодня шло еще веселее, чем вчера. А потом вернулась в дом.

Без срочных дел казалось, что я теряю концентрацию или направление движения. Все время с того, как я открыла глаза в снегу, я двигалась по инерции. А теперь появлялась возможность осознать мое положение, мое… попадание. И от этого где-то в груди начинала зарождаться паника.

К счастью, долго мучиться не пришлось. Я едва успела тщательно вымыть руки после типографской пыли, как в передней звякнул дверной колокольчик. Дуня, коротко охнув, бросилась открывать и тут же замерла в благоговейном полупоклоне.

На пороге стоял священник. Очевидно, Карл все-таки сдержал свое слово — еще вчера он велел послать к вечеру за батюшкой, чтобы исповедовать отца, уверенный, что тому недолго осталось.

Отец Павел, протоиерей кафедрального собора, совершенно не походил на стереотипного батюшку. Высокий, широкоплечий. Войдя, он занял почти всю переднюю. Он не пытался казаться значимым, он был таковым. И я теперь понимала, откуда в груди возник благоговейный трепет. Варя страшилась этого человека.

Семья хоть и была немецкого происхождения, но еще при отце Фридриха они приняли православие. По первости местные из общины их попрекали этим фактом, потом смирились.

Так что Варя воспитывалась в православных традициях и в кирхе, что в конце улицы, не была ни разу.

Вот это все я знала только из памяти Вареньки. Просто потому, что в моей жизни с верой как-то… не срослось. Некому было направить, научить. Да и сама я не особо тянулась.

И вот теперь я стояла перед этим суровым, умудренным опытом батюшкой и не знала, куда себя деть. Как ребенок, честное словно! Только если с ребенка-то спросу никакого, то мне нужно было вести себя подобающе.

Вместе с батюшкой в дом ворвался церковный запах — ладан, воск и что-то еще такое неуловимое, что тут же заставило сердце биться чуть быстрее, словно с уверенностью, что все-все у меня будет хорошо.

Отец Павел разделся, отдал верхнюю рясу Дуне. Та суетливо повесила одежду на крючок и помогла батюшке снять калоши. Он перекрестился и перевел взгляд на меня.

Все, что мне оставалось — это надеяться на то, что тело помнит. И тут я чуть не выдала свою радость писком: руки сложились одна в другую, и я согнулась в поклоне. Ну как смогла.

— Благословите, батюшка, — пробормотала чуть слышно, робея по-настоящему, а не наигранно.

Конечно, странное поведение молодой баронессы можно было бы списать на потрясение от удара, случившегося с Фридрихом. Но рисковать и быть обвиненной в одержимости что-то не очень хотелось. Я не помнила, что делали с бесноватыми в те времена.

— Бог благословит, — произнес отец Павел, осеняя меня крестным знамением.

Батюшка не спешил проходить. Он остановился напротив и принялся изучать меня. Я знала, что Карл наверняка расписал ему картину умирающего брата и безутешной племянницы. Взгляд отца Павла скользнул по моему рабочему платью, задержался на манжете с пятном типографской краски.

— Карл Иоганнович сказывал, плох Федор Иванович, — наконец нарушил он тишину. — Соборовать звал.

— Дядюшка торопит события, — ровно ответила я, глядя прямо в его проницательные глаза. — Папеньке лучше.

Отец Павел чуть прищурился. Он, казалось, внимательно наблюдал за мной.

— Радостно слышать, коли так, Варвара Федоровна, — задумчиво произнес батюшка. — Горе людей ломает. Но порой и надежды лишние сломать могут.

— Они не напрасные, — чуть резче, чем стоило, ответила я. — Сами увидите.

— Всякое дыхание да хвалит Господа, — медленно проговорил он. — Прово́дишь к Федору Ивановичу? Молитва о здравии болящего никогда лишней не бывает.

Я кивнула и повела его наверх. Мы вошли в спальню. В комнате пахло свежестью от приоткрытой форточки, а не уксусом и потом. Отец Павел подошел к кровати, долго смотрел на ровное, спокойное дыхание отца, затем тихо прочитал молитву, осенив его крестным знамением.

Когда мы вышли от отца, Павел остановился.

— Твой дед, Иван Алексеевич… Иоганн, как звали его до крещения, — вдруг негромко начал священник, глядя не на меня, а куда-то в окно, на залитую солнцем улицу, — был человеком великого упрямства. Редкий немец в наших краях веру отцов менял. А он принял православие всем сердцем. Жил по совести, работал истово. Говорил, что Господь не в словах латинских или греческих, а в том, как человек свой крест несет.

А вот тут воспоминаний Вареньки не хватало, чтобы понять, как мне себя вести. Никогда отец Павел так с ней не говорил. Поэтому что? Поэтому, как обычно, импровизируем.

— Пути Господни неисповедимы, батюшка, — я постаралась вложить в голос максимум почтительности, но выдержала его взгляд. — Когда на кону жизнь отца и дело всей семьи, приходится взрослеть быстрее. Разве не Он дает нам силы в час нужды?

— Неисповедимы, — эхом отозвался отец Павел. — И коли эти силы направлены на то, чтобы родителя сберечь да честное дело от разорения спасти — значит, благословенны они. Храни тебя Бог, дитя. И помни: если крест покажется слишком тяжелым, двери храма всегда открыты.

Это был очень неоднозначный разговор. Священник не стал читать проповеди, хотя почувствовал, что в Вареньке, что перед ним, смирение с микроскопом искать надо. Он просто принял эти изменения как факт и дал возможность подумать.

От угощений отец Павел отказался, но с собой взял. Еще раз перекрестил и ушел.

Проводив священника, я вернулась в комнату папеньки. Он как раз проснулся и немного рассеянно смотрел на меня. Потом, медленно растягивая гласные, произнес: «Аика», — и его правый уголок рта немного дернулся.

Узнал.

Я улыбнулась в ответ и присела на край кровати, стараясь выглядеть максимально уверенной и спокойной.

— Папенька, — я осторожно взяла его здоровую руку. — Вы только не волнуйтесь. Я хочу, чтобы вы знали: типография работает. Мы с Матвеем, Степаном и Петькой сдали тот крупный заказ купцу Еремееву. Он пока не все выплатил, но я уверена, что потом сверху доплатит и еще закажет.

Отец издал слабый, удивленный звук.

— Да, сдали, — я немного размяла его кисть. — Только я немного похулиганила с текстом. Он, конечно, сначала ругался, что я ему пустое место на листе продаю. Но я убедила его, что столичным офицерам такая верстка придется по вкусу. А еще мы начали печатать лубки: и обычные, и с золотыми пожеланиями. Мы справимся, папенька. Вам нужно только одно — бороться и поправляться. Обещаете?

Его пальцы слабо сжали мою ладонь: он все понимал. А я едва сдерживала слезы.

Про Карла и его подлые действия я решила Фридриху не рассказывать — ему сейчас хорошие эмоции нужны. С дядюшкой я буду разбираться сама.

К вечеру Дуня привела толковую вдовицу, как я и просила. Женщину звали Марфой. Возраста она была неопределенного, но с крепкими руками и покладистым лицом. Я вывела ее в коридор для строгого инструктажа.

— Слушай меня внимательно, Марфа, — начала я чеканить слова. — От твоего ухода зависит, встанет барин или нет. Первое: переворачивать его с боку на бок каждые два часа, днем и ночью. Чтобы никаких пролежней не было.

— Помилуйте, барышня, так ведь тревожить больного… — начала было она.

— Нужно! — жестко оборвала я. — Кожа сгниет — ничем не поможешь. Второе: его левая сторона сейчас не слушается. Твоя задача — растирать ему левую руку и ногу. Разминай мышцы, сгибай и разгибай пальцы, локти, колени. Я покажу как. Кровь должна ходить, а суставы не должны закостенеть.

Марфа часто закивала, поняв, что спорить со мной себе дороже, однако наверняка всерьез думала, что барышня тоже умом двинулась.

— И третье, — я понизила голос. — Постоянно с ним разговаривай. О погоде, о делах. Но стой так, чтобы он всегда видел твое лицо и губы. Ему нужно заново учиться понимать слова и произносить их. Будешь делать все, как сказано — щедро заплачу. Станешь лениться — выгоню без расчета и без рекомендаций. Поняла?