Остров порока и теней (СИ) - Лейк Кери - Страница 9

— Тебе-то какое дело, Ангелтюд?

Ангелтюд. «Лицо ангела с тонной дерзости», — так он говорил, когда я была младше. Моё имя буквально означает небесная или божественная на французском, что стало насмешливым контрастом к почти последнему десятилетию, в течение которого я была скорее адской, горькой и злой. На всё, по сути. Где мы живём. Как мы живём. Он тоже был горьким. Но, похоже, в последние месяцы это прозвище стало для него чем-то вроде ласкового обращения.

Стиснув зубы от раздражения, я засыпаю нарезанные овощи в кастрюлю с бульоном и мясом.

— Так сколько? Год? Полгода?

— Док говорит, мне повезёт, если дотяну до весны.

— Это… это же… четыре месяца!

Жар, пульсирующий за глазами и в носу, говорит мне, что это лишь вопрос времени, когда плотина прорвётся и все эти настоящие чувства вырвутся наружу.

— Я знаю. Нам нужно многое успеть до этого, детка. Много дел уладить.

Я стою спиной к нему и это единственное, что удерживает меня от того, чтобы сломаться.

— Я не хочу иметь ничего общего с твоими делами.

— Я не о женщинах. Просто закрыть хвосты.

Наступает длинная пауза, и он ковыряет пальцы, когда я бросаю взгляд через плечо.

— Я не хочу оставлять тебя одну.

— Я справлюсь.

Но, услышав это вслух, я всё равно чувствую, как через меня проходит дрожь страха.

— Не… не беспокойся обо мне. Просто… подумай о себе. Может, начнёшь с того, что бросишь курить.

— Я знаю, ты справишься. Ты сильная. Всегда была сильной. Выжившая.

Он говорит не о том, что я могу выследить волка или выпотрошить кролика голыми руками, пусть и неохотно. Я единственная выжившая после одного из самых жестоких убийств в штате Луизиана, откуда я родом. Жизнь, которую мне пришлось оставить, чтобы выжить. И которую он тоже оставил — по причинам, которые до сих пор не складываются у меня в голове.

— А что насчёт твоей семьи? Разве ты не должен им сказать?

Однажды, около четырёх лет назад, Расс ушёл из хижины ставить ловушки в лесу, и, отчаявшись получить ответы, я рылась в его вещах. В старом, изношенном кошельке лежало водительское удостоверение и фотография красивой блондинки и мальчика лет десяти. Когда Расс поймал меня, он выхватил кошелёк у меня из рук и наказал двумя ночами без ужина. Самое суровое наказание за всё время.

— Им не нужно ничего знать. Так лучше для них, лучше для меня.

— Ты бы не понял, что для тебя лучше, даже если бы это ударило тебя по голове.

Он фыркает от смеха, который переходит в приступ кашля. Сгибаясь, он прижимает к губам белый платок, и я замечаю алый цвет, пропитывающий ткань, когда он убирает его.

Этот вид вызывает тревожную дрожь в моих венах, и я отворачиваюсь, пытаясь подумать о чём-то другом. О чём-то менее пугающем, чем то, насколько пустым станет это место, когда его не станет. И без Нойи.

— Чёрт, — хрипит он. — Это… это моё искупление. Всё дерьмо, что я сделал.

— Ты же не веришь во всю эту религиозную чушь, помнишь?

— Это не религия. Это карма. Кусает меня за задницу.

Бесполезно спрашивать, что именно он сделал в своей жизни, какие ужасные события заслужили такую судьбу, поэтому я ничего не отвечаю.

— Ты всё ещё носишь эту чёртову штуку?

На его вопрос я опускаю взгляд на грудь, где машинально вытянула цепочку, обычно спрятанную под рубашкой. Ту самую, на которой я гоняю ключ туда-сюда по привычке.

— Всегда.

Ключ к тайному месту.

Это единственное, что у меня осталось от моего настоящего дома. Моей семьи. Моей прежней жизни, как я её называю, но я не осмеливаюсь говорить, что именно разделило моё детство на две части. Не смогла бы, даже если бы захотела, потому что почти ничего не помню. Чёрная пустота на краю воспоминаний, как повреждённая плёнка. Но есть отдельные кадры. Снимки, которые появляются и исчезают. И я знаю детали той ночи из обрывков газет. Но к ним есть странная отстранённость, будто это не моя трагедия.

Это странно.

Я помню своего настоящего отца, того, что был до Расса, как он надевает на меня тяжёлую цепочку и прячет ключ под рубашкой. Я вижу, как движутся его губы, но не слышу слов, и не задерживаюсь на этом, боясь, что мозг исказит воспоминание. Может, это был бред. К тому времени он уже был не в себе. Я понимала это даже в одиннадцать лет.

В ту ночь он поцеловал меня в лоб, и это был последний раз, когда я его видела.

Почему-то я помню наш адрес — двадцать девять, три-пять-два, Магнолия Лейн, Вейё. И фамилию — Пирс. Но всё остальное — обрывки.

Я прячу ключ обратно под рубашку и возвращаюсь к рагу.

— Ты когда-нибудь думала, от чего он?

Я хмурюсь и смотрю на него. Он никогда раньше не упоминал этот ключ.

— А ты?

— Нет.

Он делает глоток пива, как будто запивает все ответы сразу.

— Прошлое не изменить. Туда не вернуться. Нет смысла застревать в нём. Нужно двигаться дальше.

Как бы мне ни хотелось ударить его, он прав.

В прошлом для меня ничего нет. И кто знает, что скрывается в той тьме, готовое вырваться наружу? Может, лучше не знать. Особенно теперь, когда мне придётся быть одной.

Одна. В этой хижине.

— Пообещай мне кое-что, детка, — говорит он. — Не ищи ответы, которых нет. Иногда всё просто так, ясно?

— Ясно.

ГЛАВА 5

Тьерри

В убийстве за деньги нет никакой страсти. Ты входишь, делаешь работу, выходишь. Никакого энтузиазма или гордости в этом деле. Ничего похожего на личную вендетту.

Убийства за деньги бывают двух видов: устранить или запугать. Некоторые тщательно продуманы так, чтобы выглядеть как несчастные случаи или прикрытия. Другие должны послать сообщение, и именно они, вероятно, самые креативные из всех, но всё равно не дотягивают до того кайфа, который даёт собственная личная форма мести.

Мне было восемнадцать, когда я впервые убил человека. Он был одним из трёх, кто изнасиловал мою мать у меня на глазах, и когда я наконец сомкнул пальцы на его горле, уже после того как тошнота и шок от того, что я собирался с ним сделать, прошли, на меня опустилось необъяснимое опьянение. Гул рвения и предвкушения.

Я не хотел начинать, боясь, что всё закончится слишком быстро.

И это было, возможно, моё самое страстное убийство. То, которым я наслаждался, и до сих пор, даже сейчас, я возвращаюсь к нему мыслями, чтобы вспомнить, что сделало его таким личным для меня. Оно было идеальным. Настолько идеальным, что привлекло нежелательное внимание Хулио, который увидел искру энтузиазма в по-настоящему сломанном подростке. Ту искру, которая со временем притупилась до апатии и безразличия.

Некоторые говорят, что месть не стоит того, что она ничего не меняет, но тот, кто придумал эту глупую крупицу мудрости, либо слишком боялся довести дело до конца, либо никогда не задумывался об альтернативе. О том, что человек, который разрушил твою чёртову жизнь, продолжает ходить на свободе, как будто ничего и не было. Убить хотя бы одного из тех мужчин, которые надругались над моей матерью, было самым безрассудным и захватывающим поступком в моей жизни, и ни одно убийство по заказу после этого не дало мне такого чувства удовлетворения.

Однако это дело может оказаться достаточно заманчивым, чтобы сделать пятичасовую поездку обратно в Луизиану стоящей.

На переднем сиденье чёрного Audi я выпускаю дым сигареты в приоткрытое окно и изучаю файл, переданный мне одним из halcones¹⁶ Хулио — информаторов, которых он нанимает как глаза и уши улиц. Мужчина на фотографии, которого я должен доставить обратно в Луизиану, — Рамон Кастельяно, близкий соратник набирающего силу картеля La Familia Reynosa¹⁷, соперников картеля Матаморос. Его телохранителя я должен убить быстро и эффективно, вместе с ещё одним членом картеля, торговцем, известным под именем Эль Вьехон.

Я меняю фотографию Кастельяно на другую из файла. Шрамы на лице телохранителя говорят мне, что он не из тех, кто сдаётся легко, и элемент неожиданности должен быть быстрым и точным, но то, что делает это задание немного более удовлетворяющим, чем остальные, — это Эль Вьехон. Похоже, старик любит молодых девушек. Очень молодых.