Остров порока и теней (СИ) - Лейк Кери - Страница 8

Из этой жизни не уходят. Уход — это предательство. А за это наказывают так, что даже у закалённых преступников переворачивается желудок. Мне повезло, что мне дали шанс сменить роль. У большинства его нет. Напоминание быть благодарным, когда просят об одолжении.

— Я возьмусь за это.

— Молодец. — Он поднимает стакан и допивает. — А что насчёт ковра? Что думаешь насчет более темного оттенка?

ГЛАВА 4

Селеста

Целься в брюхо.

Прижавшись к прицелу, я совмещаю перекрестие с боком волка. Даже с расстояния чуть меньше двухсот ярдов я различаю блеск крови Нойи, всё ещё мерцающей на угольно-чёрной шерсти чудовища. Я выманила ублюдка, оставив в лесу, где нашла её, куски уже вывалившихся внутренностей моей собаки, надеясь, что это привлечёт волка обратно. И ещё тот волчий манок из коровьего рога, который я нашла в заброшенной засидке несколько лет назад.

Я слышала, что чёрные волки обычны на севере, но это моя первая встреча с таким. Слёзы размывают зрение, расширяя мой взгляд на зверя, и я провожу рукой по глазам, стирая влагу, прежде чем снова сосредоточиться на прицеле.

Целься в брюхо.

Картины изуродованного тела Нойи прокручиваются у меня в голове. Почти всю ночь, потому что я даже не стала пить таблетки, так была одержима мыслью встать пораньше и найти этого чёртового волка. Воспоминание о моей мёртвой собаке подпитывает меня, разжигая ярость где-то глубоко в груди. Так много крови. В её шерсти. На земле. Она покрывала мои руки, когда я подняла её голову к себе на колени, будто ей ещё нужен был такой комфорт.

Я обвиваю пальцем спусковой крючок, удерживая стрелу неподвижно.

Сзади по снегу раздаётся хруст шагов.

Быстрее.

Вдох.

Выдох.

Нойя.

Я нажимаю на спуск, и вспышка движения на периферии — единственное предупреждение, прежде чем ствол арбалета резко уходит вверх. Стрела разрезает воздух. Стая птиц взмывает из крон деревьев над головой, крича и хлопая крыльями.

Волк уносится в густую чащу.

Ярость поднимается к горлу, когда я смотрю через заснеженный склон туда, где стоит Расс.

— Какого хрена ты творишь?

Согнувшись, он упирается руками в колени, тяжело дыша. Под шестьдесят пять и так бьёт по его телу, но он никогда не верил в то, что тело — это храм, и потому последние годы обращался с ним скорее как с разваливающимся трейлером.

— Говорил тебе… миллион… раз.

Каждое слово прерывается нехваткой дыхания, но всё равно звучит этим плоским, гнусавым тоном.

Как у северянина.

И я ненавижу, что звучy так же, как он.

Мой прежний акцент был первым, от чего я избавилась, когда мы приехали сюда, потому что всё, что было частью меня, больше не имеет значения. Понадобились месяцы практики, чтобы избавиться от него, только чтобы заменить южную протяжность на этот отвратительный среднезападный говор. И ради чего? Всё равно не осталось никаких следов моего существования из прошлой жизни. Никто не знал, кто я, потому что нет ни одной записи о том, что я вообще родилась.

— Он убил Нойю, — сквозь зубы говорю я, чувствуя, как глаза снова жжёт от слёз. — Он убийца.

Трещина в моём голосе лишь усиливает то, что я и так знаю — эта ярость иррациональна. Такова жизнь на севере. Но она была моим единственным другом.

— И это прискорбно. Но ты не убиваешь волка.

Хотя он до мозга костей белый, Расс вырос в резервации чероки где-то в Северной Каролине. Как и татуировка с перьевым браслетом, которую я видела у него на бицепсе, и бирюзово-кожаный браслет на запястье, он до сих пор чтит следы их культуры и верит, что убийство такого животного принесёт дурное знамение или что-то в этом роде. Говорят, дух волка и вся его стая будут мстить за такое.

Он сказал мне то же самое, когда мне было тринадцать — в первый раз, когда я вслух заговорила о том, что хочу убить другого человека.

— Я не верю в твои сказки.

Я закидываю арбалет за плечо, хватаю мешок, который уронила, заметив волка, и топаю по снегу к хижине.

— Постой минуту, Селеста.

Моё имя — единственное, что у меня осталось от прошлой жизни. Последний след матери, которую я никогда не знала. Из тех крох, что мне рассказывали, она исчезла, когда я была младенцем, а мой настоящий отец никогда о ней не говорил. Конечно, теперь это не имеет значения. После того как я покинула ту жизнь, мне пришлось взять фамилию Расса, чтобы поддерживать видимость, будто он мой отец.

Он не мой отец.

Он пьяница, бабник и никчёмный лудоман.

Никогда не был моим отцом, даже если он тот, кто растил меня последние девять лет. Надёжный друг моего настоящего отца, который теперь мёртв. Убит, на самом деле, в нашем доме в Луизиане, когда мне почти исполнилось двенадцать. Расс забрал меня и сбежал на север, в это место, и наполовину, кое-как, воспитывал меня, притворяясь родителем.

Он прижимает руку к груди и сгибается от глубокого, хриплого кашля, который у него с тех пор, как я его знаю. Только в последнее время он сопровождается алой кровью, вылетающей из его губ с брызгами слюны, окрашивая белый снег под ним.

— Мне нужно похоронить свою собаку.

Я даже не оборачиваюсь, продолжая идти туда, где моя собака лежит в изуродованном комке крови и шерсти в нескольких сотнях ярдов.

— Ну, держи лопату под рукой.

Его слова заставляют меня резко остановиться, и я оборачиваюсь, видя, как он трёт руки, будто холод вдруг стал ему мешать.

Он не выше того, чтобы использовать своё больное тело для сочувствия, но я не такая, как женщины, которых он приводит домой, желающие заботиться о нём. Нянчить его. Я слишком хорошо знаю, чтобы попасться на его манипуляции. Хотя несколько месяцев назад он сделал нечто непривычное — пошёл к доктору Рису проверить кашель, головные боли и головокружение. Тогда и выяснилось, что у него узел в лёгких.

— Значит, распространилось?

Я не позволяю тревоге, разрывающей меня изнутри, прозвучать в голосе.

Он шмыгает носом, оглядывается по лесу и кивает.

— Поездка сейчас станет немного трясучей, детка.

У нас с Рассом есть игра — мы делаем вид, будто нам плевать друг на друга. Он говорит, что мои ночные кошмары — моя вина за просмотр криминальных документалок, при этом держит меня за руку, а я говорю, что мне всё равно, что он умирает, сдерживая слёзы.

Холод между нами не даёт чувствовать боль, но сегодня это не работает так, как раньше. Возможно, потому что потеря собаки расшатала эмоции, которые я обычно держу под контролем.

А может, я просто чертовски боюсь остаться одна.

Пламя лижет край горелки, когда я зажигаю старую, устаревшую плиту и ставлю сверху кастрюлю с бульоном и мясом. Это лишь один из многих допотопных приборов в хижине, которую мы с Рассом называем домом последние несколько лет. В милях от центра города, она стоит прямо посреди леса. Ни одного соседа в пешей доступности.

Погружённая в катаклизм мыслей в моей голове, я режу морковь, едва не добавляя кончик пальца к куче.

— Ты мог бы это победить, знаешь. Этот рак. Если бы мы жили ближе к цивилизации. К больнице.

— Док говорит, четвёртая стадия. Я скорее позволю им отрезать мне каждую конечность тупым ном для масла, чем сидеть в больничной койке целыми днями и проходить их лечение.

На звук его зажигалки я оборачиваюсь и вижу, как он закуривает сигарету, и клянусь, мне требуется вся сила воли, чтобы не пырнуть его прямо сейчас. Видишь ли, Расс считает, что его контакт с агентом «оранж» во время Вьетнамской войны привёл к диагнозу мелкоклеточной карциномы, а не миллионы сигарет, которые он выкурил за последние четыре десятилетия с тех пор.

— Серьёзно?

Чудо, что я ещё не отрубила себе пальцы, с такой силой я режу овощи для рагу.

— Почему ты должен быть таким чертовски упрямым?