Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 9

Мужчина покачал головой.

— История старая, как мир. Соблазнил вас, а потом явился к батюшке, о брачном договоре говорить. И такие условия заломил… отец ваш за голову схватился. «Разорителем» его звал, в глаза говорил. «Ты мою дочь на паутине долгов держать будешь!» — кричал. Но…

Гораций посмотрел на меня с безмерной жалостью, от которой сжалось сердце.

— Вы же надышаться на жениха не могли. Ходили, светились, как солнышко летнее. А батюшка ваш вас любил больше жизни. Ради вашего счастья, или того, что вы за счастье наивно и через обман драконий принимали, на все согласился. Подписал кабальный договор. Обязался ежегодно платить тому дракону огромное содержание. С того и началось наше разорение. Де Рагдар этот как паук, каплю за каплей высасывал из нас соки. Да все больше требовал. С каждым днем аппетиты его росли. А мы все беднели.

Я слушала, и во рту стоял горький привкус яда. Так вот как все было. Мной не восхищались. Мной — торговались. Мой отец платил, чтобы его дочь была «счастлива» с аферистом.

— Мерзавец! — прошипела так, что даже Кир, ковырявший ложкой в варенье, вздрогнул и уронил ее. — Ничтожный, жалкий мерзавец! Он выгнал меня, Гораций, — выдохнула, чувствуя, как слезы гнева, жгучие и соленые, подступили к глазам, но я не позволила им пролиться. — Привел в дом новую, молодую и богатую. Обвинил в бесплодии, его новая жена уже в положении. Отобрал все, даже мамины серьги. Вышвырнул меня, как ветошь.

Гораций молча кивнул, его морщинистое лицо выражало не удивление, а горькое подтверждение.

— Ничего, миледи. Правда, она как масло в воде, всегда наверх всплывает. Или как грязь на болоте после дождя. И шикарные кареты иногда в лужах вязнут.

— Теперь мы будем жить здесь, — заявила я, с силой поставив чашку на стол — так что она громко звякнула, бросая вызов тишине. — Все приведем в порядок. Начнем с этого дома. Потом займемся счетами. И я найду способ вернуть все, что он у нас украл. Все! Все до последней золотой запонки. Клянусь памятью отца!

Я посмотрела на Горация, на Кира, на запыленные стены родного дома. Это было не просто запустение. Это было поле битвы. И я была готова на нем выстоять!

Следующее утро мы с Киром начали с осмотра владений. Вернее, с того, что от них осталось. Солнце припекало уже по-настоящему, немилосердно выжигая следы ночной прохлады, и даже пыль на заросшей, едва угадывающейся тропинке, ведущей к полям, казалась уставшей и сонной.

Я шла, рассказывая брату об отце. Не о том сломленном банкроте, каким его знал Кир, а о молодом бароне с горящими глазами, который сам водил дружбу с шахтерами. Знал всех работников по именам и мог «залпом», с ветром в волосах, проскакать на своем вороном жеребце вдоль всех наследственных угодий, здороваясь с каждым колоском.

— Он говорил, что земля не терпит лжи, — вспоминала я, с грустью глядя на заросшее бурьяном поле. — Скажешь ей неправду — и урожая не видать. Она все чувствует.

— А дракону он правду говорил? — спросил Кир, с интересом разглядывая пролетавшего мимо кузнечика.

— Говорил. Только драконы, видимо, другую правду понимают. Их — «дай больше», наша — «земля требует заботы»…

— Ай! — Кир вдруг вскрикнул и схватился за спину.

— Что⁈ — я мгновенно насторожилась, оглядываясь. Кругом ни души, только колосья шуршат. — Укусил кто? Оса?

— Не знаю… будто камешек попал…

Не успел он договорить, как раздался очередной щелчок, и Кир опять подпрыгнул, потирая уже плечо.

— Ай! Снова!

Из кустов у дороги донесся сдавленный хохот. Я нахмурилась, чувствуя, как в душе закипает раздражение, и шагнула в сторону зарослей. Хватит с нас незваных гостей и внезапных атак!

— Кто здесь? — крикнула и потребовала, — выходи!

Вместо ответа — еще один камешек, уже прицельно в меня, но я успела увернуться, и он звонко ударился в валун позади. Терпение мое лопнуло. Я сделала вид, что ухожу, и из кустов, фыркая от смеха, выскочил сорванец в заляпанной грязью рубахе и с рогаткой в руках. Рыжий, веснушчатый, озорной.

— Попал! Три раза попал! — ликовал он, подпрыгивая на месте. — Прямо в цель!

Но его торжество было недолгим. Кир, перестав изображать милого и послушного баронета, с рыком, достойным самого Джардара в гневе, бросился на обидчика, как злобный дикий пес.

— Ах ты, стрекоза горбатая! — завопил он, цепляясь за мальчишку. — Шпион драконий, вот я тебя ща!

Завязалась потасовка, больше похожая на клубок из рук, ног и облака пыли. Они катались по земле, путаясь в колосьях, и я уже собиралась их растаскивать, как вдруг… в разгар драмы с головы «сорванца» слетела потертая шапка.

И по плечам рассыпались густые, воронова крыла черные локоны!

Мы с Киром замерли. Из-под шапки на нас сердито смотрели большие карие глаза, а из груди вырывался гневный, но уже явно девичий, пронзительный возглас:

— Отстань, мелюзга противнючая!

— Ага! — фыркнул Кир, отскакивая и смахивая пыль. — Девчонка! Ну, ладно… Я девочек не бью. Это не по-джентльменски.

Он скрестил руки на груди с таким видом, будто объявил высший закон рыцарской чести. Мне оставалось лишь умилиться. Вот какого правильного братишку воспитала, не чета Джардару, который любил, уважал, холил и лелеял только себя. И пусть своих деток мне высшие силы не дали, он мне как родной сын, которым искренне горжусь!

А «девчонка» вскочила на ноги, отряхнулась с яростью маленького урагана, сверкнув на нас глазами, полными обиды и вызова, и, засунув руки в карманы порванных штанов на подтяжках, начала наступать на Кира — как разъяренный котенок на собаку. Ей оставалось только спину выгнуть дугой, распушиться колобком и злобно зашипеть, будто молоко, убежавшее на плиту.

— А вот я мальчишек мутузю только в путь! — заявила она, и в ее голосе звенела такая уверенность, что мой брат невольно отступил на шаг. — Ишь ты, графенок приезжий! Платье испачкать боится! Поди, у тебя и платочков бархатных, чтобы личико браское от пылюки протирать, цельный сундук!

— Я не графенок! — возмутился Кир, покраснев от подобного обвинения. — Я — Кирилл Дэй! И я могу драться!

— Можешь? — она окинула его насмешливым взглядом с головы до ног, будто оценивая тяглового коня на ярмарке. — А из рогатки стрелять? А по канату с крыши сарая спускаться? А в бабки сразиться? Нет? Так и знала, тепличное растение. Парниковая роза-неженка!

— Чегооооо⁈

Пришлось вмешаться мне, пока Кир не лопнул от возмущения, как перезрелый арбуз, что разваливается на части, едва в него втыкаешь нож.

— Довольно ругаться, — сказала я строго, глядя на юную зазнайку. — Стрелять из рогатки по людям — последнее дело. Ты из здешних?

Девчонка на мгновение смутилась, но тут же, собрав всю свою дерзость, снова выпрямилась, бросив на меня вызывающий взгляд.

— А то! Я — Аленка. Дочь мельника. А вы кто такие? И чего по нашим полям шляетесь? Драконьи прихвостни, поди?

— Я — Маттэя Дэй, — представилась ей, чувствуя, как странно и приятно снова произносить эту фамилию без чуждого «де Рагдар», что было клеймом на мне долгие годы. — А это мой брат. Мы… вернулись домой. Насовсем.

Лицо Аленки изменилось. Злость сменилась живым, жадным любопытством. Она обошла нас кругом, изучая, как диковинных зверей. Казалось, еще секунда и пощупает.

— Баронова дочка? Та самая, что за дракона вышла? — девочка присвистнула, и звук этот был таким же свободным и резким, как ветер в полях. — А вас-то чего назад принесло? Дракон сожрал все деньги и выплюнул? Или вы ему уже надоели?

От такой прямолинейности у меня перехватило дыхание. Кир, однако, фыркнул, найдя жостойный ответ:

— Мы от него сбежали! — с гордостью объявил он, выпятив грудь. — И кошка наша его поцарапала! И этот гад чешуйчатый теперь, наверное, ходит в синяках!

Аленка с явным, нескрываемым одобрением посмотрела сначала на меня, потом на Кира, и ее строгие глаза смягчились.