Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 8

Дети снова переглянулись, и на этот раз в их глазах читался уже не страх, а азарт и предвкушение небольшого приключения. Похоже, и нам здесь не придется скучать.

Бестия, закончив свой туалет, громко мяукнула, будто говоря: «Не наелась я этими графами. Налейте хищнице немного сливок. Да и чуток сметанки не помешает».

Решив пока не трогать старый замок, этот величественный и печальный символ прошлого, мы прошли чуть дальше, к особняку в два этажа, где я и выросла. Он сохранился получше. Дверь с трудом поддалась, проскрипев так громко, будто решила высказать все, что думает о непрошеных гостях. Мы с Киром переступили порог, и нас окутало влажное, промозглое дыхание запустения.

Воздух был густым и сладковато-пыльным, пахнущим старыми книгами, сырым камнем и тихой грустью. Прямо перед нами висела паутина такой невероятной величины и художественной сложности, что ее паук, наверное, давно получил дворянский титул и тихо доживал свой век в каком-нибудь углу. Она колыхалась, словно призрачная шаль, наброшенная на плечи забвения.

Паркет под ногами походил на бурное море — половицы гуляли, скрипели и прогибались, угрожая проглотить неосторожного путника, отправив его в подвал забвения. Я шла осторожно, как по тонкому льду, держа Кира за руку, и мысленно составляла список: «Пункт первый — не провалиться в преисподнюю через пол». Не хочу порадовать Джардара, дав повод посмеяться над неуклюжей первой женой, что не смогла прожить без него, самодовольного дракона, и одного дня.

В центре огромного холла, на полу, лежала некогда великолепная хрустальная люстра. Она напоминала поверженную королеву, чье сверкающее платье — тысячи хрусталиков — покрылось теперь толстым слоем пыли и праха. Из ее металлического остова торчали обломанные прутья, словно сломанные ребра.

— Осторожно, — прошептала брату, ощущая, как эхо разносит мой шепот по всему дому. — Кажется, тут все вот-вот развалится. Или, по крайней мере, громко пожалуется на свою судьбу.

Мы двинулись дальше, в бывшую столовую. Длинный дубовый стол был покрыт саваном из пыли, а на стульях, словно зловещие немые гости на пиру призраков, сидели окаменевшие от грязи горшки с давно умершими растениями. Их засохшие стебли тянулись к потолку, как костлявые пальцы.

И тут за спиной раздался кашель.

Тихий, старческий, но в гробовой тишине прозвучавший громче выстрела.

Сердце мое провалилось куда-то в пятки, надеясь там спрятаться, а потом рванулось в горло, готовое выпрыгнуть. Я резко обернулась, прижимая к себе перепуганного Кира.

В арочном проеме, окутанный полумраком, стоял старик. Высокий, иссохшийся, как щепка, одетый в потертый, но чистый фрак, из нагрудного кармана которого упрямо торчал уголок белоснежного платка. Его лицо было испещрено морщинами, а в бледных глазах светилась тихая, незамутненная радость.

— Миледи Маттэя? — его голос был скрипучим, как эти половицы. — Это вы? Или мне уже и галлюцинации являются?

— Гораций! — мой собственный голос задрожал и сорвался на шепот. Это было невозможно. Как призрак из самого светлого уголка моего детства!

Бывший дворецкий, а по совместительству — лучший друг моего отца, мой нянька в детстве, учитель верховой езды и хранитель семейных тайн. Он нянчил меня, качая на коленях, пока папа пропадал в своей лаборатории в замке, и помнил улыбку моей мамы.

— Почему?.. — подошла ближе, не веря своим глазам и боясь, что он вот-вот растает, как мираж. — Почему ты здесь? И почему не приехал ко мне, в столицу? Я бы… я бы тебя не бросила!

— Я писал вам, миледи, — он тихо вздохнул, и его узкие плечи сгорбились еще сильнее под тяжестью этого воспоминания. — Отправил три письма. В каждый конверт клал засушенный цветок с клумбы вашей матери… вы их так любили в детстве. Пришел ответ… от секретаря его светлости. — Гораций поморщился, произнося титул, будто по его языку растеклось что-то горькое. — Было велено передать, что миледи де Рагдар не нужны приживалы и попрошайки. И чтобы я… проваливал. А если посмею явиться к вам в столицу, то… меня спустям по лестнице пинками и выставят вон.

— Гораций, я бы никогда!.. — задохнулась от жгучей волны стыда и гнева. — Такая низость! Я бы никогда так не поступила! Ты для меня… ты член семьи! Ты же знаешь!

— Это тот вонючий дракон, — без тени сомнения заключил Кир, сжимая кулачки. — Он все письма проверял. Он и твои драгоценности украл! И варенье в буфете запирал на ключ, чтобы я не ел.

Старик посмотрел на мальчика с нежностью и печалью.

— Похоже, юный господин прав, — кивнул он. — Все слуги разъехались, кому куда. А мне, старому дубу, податься было некуда. Корни тут. Да и кому я, старый хрыч, нужен? Решил доживать здесь. Сторожить. Чтобы ваша мама, царство ей небесное, не плакала, глядя на такое разорение.

Я не выдержала и обняла его, чувствуя, как тонок и хрупок старик под грубым сукном фрака. Он пах нафталином, старой кожей книжных переплетов и верностью — самым редким и стойким ароматом в мире, который не выветривается годами.

— Никто больше не прогонит тебя, Гораций. Обещаю. Это поместье снова станет домом. Нашим домом.

— Спасибо, моя милая девочка, — он достал платок и промокнул глаза. — Уж не чаял свидеться с тобой. Ты ж мне как доченька была.

— А ты мне — как второй папа, — я смахнула со щек побежавшие по ним слезинки, не стыдясь их. — После того как отец умер… без тебя я бы совсем одна осталась.

— Помнишь, как я тебя на лошадь впервые посадил? А ты ревела от страха, а потом смеялась, и кричала: «Еще, дядя ГОра, еще!».

— Конечно, помню. Такое не забывается никогда.

— Вот радость-то на старости лет! А уж думал, так и буду свой век коротать тут, с пауками. Помру и стану привидением расхаживать, чужаков отпугивать. — Гораций широко улыбнулся, и его морщинистое лицо преобразилось, озаренное изнутри этим светом. — Ну, значит, будем наводить порядки, миледи? Старый дворецкий еще кое-что помнит. И знает все секреты вашего батюшки. Работы, конечно, будет невпроворот, — он оглядел запыленный холл, — но по чуть-чуть да вместе, как говорил ваш папенька…

— … все и сладится, — закончили мы хором и рассмеялись.

Гораций отвел нас в свою «каморку» — бывшую комнату для гостей на первом этаже, которую содержал в идеальной, практически музейной чистоте. Здесь пахло воском, сушеными травами и стариной, но не мертвой, а бережно хранимой.

На столе, застеленном скромной, но чистой скатертью, стоял дымящийся жестяной чайник. Мужчина с церемонной медлительностью разлил нам чай по фамильным фарфоровым чашкам с гербом Дэй — уцелевшим и недоставшимся кредиторам, видимо, только чудом и его самоотверженными стараниями.

— Расскажи, Гораций, — попросила я, согревая ладони о горячий фарфор. — Про отца. Про… него, про Джардара. Я хочу знать все. Даже самое горькое.

Гораций тяжело вздохнул, и его взгляд унесся куда-то за пыльные окна, в прошлое.

— Батюшка ваш, миледи, с самого начала все про него понимал. Этот дракон… он ведь, простите, пустышка, позолоченная дутая погремушка. Кроме титула, наглой харизмы и красивой внешности у него ничего и не было. Род разорился, замок заложен по самую крышу, долги… а ему ведь шиковать охота. Жить на широкую ногу, да чтобы все дивились и ахали, завидуя.

Как верно. Я кивнула с горечью, понимая, что все правда. Вот только пораньше мне бы все это понять.

— Вот и высмотрел дракодраф тот бессовестный себе невесту богатую, да провинциальную, чтобы сразить наповал блеском фальшивым и манерами, — продолжил старик. — Столичные-то фифы не простушки, мигом через маменек-тетушек справки наведут о финансовом положении ухажера, да погонят того прочь, коли вызнают, что он охотник за приданым. Разве дурнушка какая с таким закрутила бы. Да ведь такая ему не нужна была, ему красотку подавай. А вы тогда цвели, юная, красивая, и на столичных женихов смотреть не хотели. А он — яркий, опасный, дракон. Обуял вас, миледи, чарами-то своими. А может, и без приворота не обошлось, кто знает, кто ведает.