Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 10

— Ну, раз сбежали… — протянула она, подбирая с земли свою бесформенную, потертую шапку и натягивая ее обратно на черные кудри. — Это другое дело. Молодцы ж, чего еще скажешь. А то мы уж думали, вы такая же, как муженек, жадная, спесивая, да и… — она не договорила, но все и так было понятно. — А чего сюда приперлися? — девочка склонила голову на бок.

— Мы ищем работников, — объяснила я. — Дом нужно приводить в порядок. Поля расчищать. Все начинать сначала.

Аленка задумалась, вертя в руках свою грозную рогатку.

— Работников… — проговорила она. — Мужики по чужим угодьям разбрелись, кто на заработки уехал. Стыдно им, что барона подвели, разорились все… да и не верили, что кто-то вернется. — Она вдруг хитро прищурилась. — А вы им заплатить сможете? Не потом, а сейчас? А то обещаниями сыт не будешь. Да и наслушались мы их вдоволь, от дракона того гадского. Вота они уже где у всех, — рубанула по горлу, — словеса-то эти гладкие, да воздушные. Ветер подул, и нету ни обещай, ни денег, ни дракона, ни работы.

Я сжала в кармане кошелек, в котором звенели последние монеты, не замеченные Джардаром. Чудом удалось их сохранить — потому что супруг попросту забыл, что у меня всегда имелась при себе небольшая сумма. На милостыню, какие-то небольшие траты в городе, «на булавки».

Скоро еще должна была поступить на мой опустевший банковский счет «горькая выплата» — положенная разведенным, а честно говоря, брошенным мужем женщинам. Единоразовая, маленькая подачка, предусмотренная законом. Но сейчас, в таких условиях, когда каждый грош на счету, и она пригодится.

— Сначала — едой смогу платить, — сказала честно. — Пока не наладим свое. А потом уже — деньгами.

К моему удивлению, Аленка не стала хмыкать. Она внимательно посмотрела на меня, будто взвешивая мою честность на невидимых весах, и затем кивнула, словно это было самое разумное и справедливое предложение за весь день.

— Едой тоже хорошо, — заключила девочка. — На пустое брюхо и сердце глухо, так у нас говорят. Ладно. Я по деревне пробегу, созову тех, кто руки не боится марать. Стариков да баб, они хоть и тихие, но руки у них золотые. Только, — она грозно ткнула пальцем в сторону Кира, — чтобы этот больше не джентельменил тут! А не накостыляю так, что мало не покажется. И научу всех девчонок с рогатками, чтобы в тебя стреляли, куда ни пойдешь! У нас такая банда, что не забалуешь. Усек, малОй?

Не дожидаясь ответа, она развернулась и пулей помчалась по тропинке, оставив нас с Киром в облаке медленно оседающей пыли.

Брат смотрел ей вслед с новым, незнакомым выражением лица — смесью обиды, растерянности и неподдельного восхищения. Таких девчонок, как Аленка, он раньше не встречал. У соседей по замку Джаржара росли чопорные дочери, больше похожие на дорогих кукол. Окруженные няньками и гувернантками, эти тепличные создания умели хлопать ресничками, кушать мороженое маленькой золотой десертной ложечкой и громко реветь, если что было не по ним.

— Она… стрелять умеет, — с благоговейным придыханием произнес Кир наконец. — Интересно, а меня научит? Тэя, как думаешь, научит? — с надеждой уставился в мое лицо.

— Если будешь ее уважать и попросишь вежливо, то научит, конечно.

— Но у меня даже рогатки нет, — он сник. — Что я за мужчина такой, безрогаточный? Позор! — вздохнул горестно.

— Сделаю тебе рогатку, не кисни, — пообещала, ткнув его локтем в бок.

— А ты умеешь? — брат с недоверием и удивлением уставился на меня.

— Конечно, выросла ведь тут, — призналась и тут же похвасталась, — и стреляла лучше мальчишек. Рогатку мне папа делал.

— Миледи, да вы были сорванцом! — ахнул Кир.

— Еще каким! — я рассмеялась. — Выше всех забиралась на деревья. Рыбу удила, лягух ловила и кузнечиков и даже, — понизила голос, — коровьи лепехи собирала, чтобы Гораций огородик им удобрял!

— Ничего себе! А чего тогда порядочной графиней прикидывалась? — он прищурился.

— Сама не знаю. — Пожала плечами. — Но больше не буду, зуб даю! — щелкнула по переднему клыку. — Теперь я буду только самой собой!

Продвигаясь по пути умчавшейся стрекозы Аленки, мы с Киром вышли к дальнему полю, которое, в отличие от остальных, не было полностью заброшено. Здесь пахал землю человек. Вернее, не человек — сила природы.

Он шел за старинным, тяжелым плугом, влекомым парой могучих неторопливых волов, с такой легкой, почти небрежной мощью, будто вел их на прогулку, а не ворочал пласты тяжелой земли — спрессованной, заросшей травой за годы забвения.

Рубашка была сброшена, за поясом заткнут темный, выцветший местами от пота платок. Мускулы на его спине и плечах играли под загорелой до бронзы кожей, отсвечивая влагой и солнцем, как отполированный веками гранит. Каждое его движение было выверенным, полным сдержанной, звериной грации.

Когда он на мгновение остановился, чтобы дать волам передохнуть, и обернулся в нашу сторону, у меня перехватило дыхание.

Его лицо… оно не было просто красивым. Оно было опасно притягательным. Резкие, словно высеченные резцом умелого скульптора черты, высокие скулы, упрямый, сильный подбородок. А глаза… темные, как самая глубокая безлунная ночь, но с отсветами внутри, будто отдаленное зарево пожара. В них читалась не просто усталость от работы, а какая-то древняя, глубокая умудренность и скрытая боль, совсем не подходящая для простого пахаря.

— Это Лис, — коротко и почтительно представила его Аленка, вынырнув из придорожных кустов, как непоседливый, везде поспевающий гномик. — Он тут один за всех и пашет, и сеет, что может. Никто не просил. Сам решил, что земля без дела пропадать не должна. Говорит, что таким плодородным пахотным землям простаивать — преступление сущее.

Лис? Странное имя. И подходящее. В его осанке, в этом пронзительном взгляде было что-то дикое, хищное.

Он медленно, не спуская с нас глаз, вытер лоб платком, и его взгляд скользнул сначала по Аленке, потом по Киру, и наконец остановился на мне. Мужчина не сказал ни слова, не кивнул, не отвесил поклон, приветствуя, но в его молчании, в его открытой, прямой позе читалось так много, хоть книгу пиши. Взгляд был оценивающим, холодным, почти презрительным. Казалось, он видел насквозь — и мое столичное платье, и мои неумелые руки, и все мои прошлые ошибки. И, похоже, то, что он видел, ему не нравилось.

— Говорят, вы работников ищете, — наконец произнес Лис. Голос был низким, бархатным, но с металлическим оттенком, будто два камня терлись друг о друга.

— Да, — кивнула я, заставляя себя говорить уверенно под этим испепеляющим, всевидящим взглядом. — Заплатить пока могу только едой. Но как только дела наладятся…

— Наладятся, — он перебил меня, и в его тоне прозвучала такая язвительная насмешка, что у меня по спине побежали холодные мурашки. — Слышал я это. От твоего отца слышал. Пока не приехал тот, с драконьим гербом на карете и жаждой наживы в глазах.

Я почувствовала, как по щекам разливается горячая краска стыда и подхлестнутого им гнева.

— Со мной все иначе, — попыталась мягко возразить ему, но в голосе уже дрожали нотки раздражения.

— Конечно, иначе, — он усмехнулся коротко и беззвучно, и это было похоже на рычание волка перед атакой. — Ты ведь из столицы. В шелках, пусть и потрепанных. Приехала поиграться в хозяйку, понаделять бедняков несбыточными надеждами. Поманить куском хлеба, чтобы они за тебя ворочали эти камни и расчищали твое родовое гнездо. А потом, когда надоест романтика с грязью и нищетой, когда поймешь, что руки болят, а спина не разгибается, ты сядешь в свою карету — если ее, конечно, из грязи вытащат — и уедешь обратно, к своим балам и жемчугам. А они останутся. С еще бОльшими долгами и разочарованием. С пустыми закромами и вымотанными силами. С голодными детьми и злыми женами.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри начала закипать, смывая всю осторожность и благовопитанность, слепая, яростная волна гнева.