Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 25

Я смотрела на Лиса, на его уверенную спину, на то, как ветер треплет темные, непокорные волосы, и сердце мое наполнялось такой теплой, сладкой и тяжелой благодарностью и нежностью, что, казалось, вот-вот выплеснется через край и затопит все вокруг.

— Спасибо, — тихо сказала ему, когда он уже у замка, у самой двери, подавал руку, чтобы помочь мне сойти.

— Не за что, партнер, — так же тихо ответил он, и его сильные, шершавые пальцы задержались на моей руке на одно лишнее, многообещающее мгновение, посылая по коже разряд теплых искр.

А наши «шпионы», тем временем, уже вовсю, сбивчиво и наперебой, рассказывали сбежавшимся Горацию и Агафье, как они «победили суровых горных великанов одним только словом». Бестия, следуя за ними по пятам с чувством собственного достоинства, важно несла в зубах подобранную у дороги большую сосновую шишку — свой скромный, но гордый трофей.

Я смотрела на эту суматошную, живую, родную картину и не могла сдержать счастливой улыбки. У нас отныне были союзники в горах, белая глина в руках и растущее, как горный ручей после весеннего таяния снегов, новое, трепетное и такое сильное чувство здесь, в самой глубине сердца.

Герцог Лортанский со своими бумажными угрозами и спесью казался теперь таким далеким, почти призрачным и незначительным. Наша общая крепость, сложенная из мыла, упрямства, верных друзей и этой новой, хрупкой связи, становилась все прочнее и неприступнее с каждым днем.

Тот день, последовавший за нашей победной поездкой, был похож на спелый, сочный персик — золотистый, благоухающий и налитый сладким, почти осязаемым соком покоя и удовлетворения.

Мы с Лисом проводили первые испытания новой партии мыла с белой глиной. Оно получалось поистине удивительным — нежным, как крем, но твердым и упругим, а пенилось оно пышным, стойким облаком, которое пахло… пахло успехом.

В воздухе лаборатории витал свежий, бодрящий аромат мяты и чабреца, смешанный с более глубоким, основательным, землистым запахом самой глины. Это был запах нашей с ним общей, выстраданной победы.

Лис, стоя у медного котла, медленно и методично помешивал загустевающую массу длинной деревянной лопаткой. Его рукава были засучены до локтей, открывая сильные, рельефные, загорелые предплечья, по которым стекали капельки пота. Солнечный луч, пойманный в ловушку запыленного окна, играл в темных, непокорных волосах, и я поймала себя на том, что просто смотрю на него, затаив дыхание, забыв о котле, о мыле, обо всем на свете.

Он почувствовал мой взгляд, обернулся, и в обычно таких серьезных глазах вспыхнула и заиграла та самая, теплая, смущенная искорка, от которой у меня по всему телу разливалось сладкое, парализующее тепло.

— Нравится? — спросил тихо, и в низком голосе звучала не привычная насмешка, а что-то новое, смущенно-нежное и вопрошающее.

— Очень, — прошептала в ответ, и в этом одном слове заключалось гораздо больше, чем просто оценка качества мыла.

И в этот самый хрупкий, идиллический миг, словно сама судьба решила вставить свое слово, в лабораторию, сломя голову, без стука, ворвались Кир и Аленка. Их лица, обычно такие румяные, были мертвенно-бледны, глаза — огромные, полные неподдельного ужаса.

— Тэя! Лис! — запинаясь и задыхаясь, выдохнул Кир, хватая меня за подол платья. — Там… там он! У ворот!

— Дракон! — прошипела Аленка, ее пальцы впились мне в руку. — Настоящий! Приехал на большой-пребольшой черной карете, с солдатами! И смотрит… он так смотрит, как будто все уже его!

Ледяная волна, знакомая и оттого не менее страшная, прокатилась от пяток до затылка, сковывая каждую мышцу. Лис мгновенно выпрямился, отбросив лопатку с таким звонким стуком, что тот прозвучал как вызов. Его лицо стало непроницаемой каменной маской готовности, но в глазах, обращенных ко мне, я прочитала не просто решимость — а обет. Обет стоять насмерть.

— Готовься, — сказал коротко, и в этих двух словах был весь наш общий путь: от вражды до этой хрупкой, но нерушимой связи.

Мы вышли на крыльцо, и идиллию нашего мирного утра с запахом мыла и трав безжалостно разорвал грубый скрежет колес о щебень и нервное, чужое ржание лошадей. Во двор, подняв удушающую тучу пыли, въехала тяжелая, похожая на катафалк, карета с фамильным гербом де Рагдаров — дракон, сжимающий кошель. Но чешуйчатый на дверце казался потускневшим, потертым, как и его хозяин, будто сама позолота с него осыпалась от стыда.

Джардар вышел из кареты. И я, вопреки всему, едва сдержала удивленный, почти жалостливый вздох. Он… поистаскался — так тут, в деревне, говорят. Знаменитые, когда-то огненные рыжие кудри, которыми бывший супруг так гордился, стали тусклыми, редкими, безжизненно лежащими на воротнике.

Лицо, когда-то ослеплявшее столичных красавиц благородной резкостью черт, осунулось, пожелтело, под глазами залегла густая, сизая тень усталости и, как мне безошибочно показалось, запойных ночей. Дорогой, вышитый серебром камзол висел на нем мешковато, будто сшитый на другого, более крупного человека.

Но в глазах, этих знаменитых «изумрудных озерах», по-прежнему плясали огоньки — только теперь это было не ослепительное сияние, а чадящее, ядовитое пламя унижения, злобы и неусвоенного урока.

Он окинул медленным, оценивающим взглядом наш скромный, но оживший двор, чистые, блестящие стекла в окнах, уютный дымок, деловито вьющийся из трубы, и чувственные губы скривились в гримасе брезгливого презрения, будто увидел не дом, а помойку.

— Маттэя, — произнес бывший муж, и бархатный, когда-то сводивший с ума придворных дам голос, стал хриплым, простуженным, с неприятной хрипотцой на выдохе. — Я вижу, ты нашла себе новую… песочницу для своих провинциальных игр. Очаровательно.

Я стояла прямо, впиваясь ногтями в ладони, чувствуя, как за моей спиной незримо, но неотвратимо высится Лис — моя скала, моя защита, мой выбор. Я не сказала ни слова, давая дракону излить весь свой яд до дна.

— Слухи, — продолжал он, медленно, с театральной неспешностью приближаясь. От него пахло дорогими, но слишком густо нанесенными духами, которые лишь отчаянно, но неудачно пытались перебить сладковатый запах перегара и пота. — Слухи дошли и до меня. Ты затеяла здесь какую-то… лавчонку. И, как обычно, по своей глупости, нажила себе могущественных врагов. Герцог Лортанский — не тот, с кем можно шутить. Он раздавит тебя, как букашку.

Бывший муж остановился в нескольких шагах. Его взгляд, холодный и скользкий, как мокрица, медленно прополз по фигуре Лиса с таким безразличным высокомерием, будто рассматривал очередной предмет мебели, причем не самой качественной.

— Но я… я могу тебя защитить. В конце концов, ты была моей женой. Пусть и неудачной, бесплодной ветвью. Я могу поговорить с герцогом. Убедить его, что этот жалкий клочок земли не стоит внимания его светлости.

В бархатном, сладком как патока тоне было столько ядовитой снисходительности, что гнев внутри меня не вскипел, а, напротив, замерз, превратившись в острую, как алмаз, ледяную глыбу.

— Какой ценой, Джардар? — холодно, отчеканивая каждое слово, спросила мерзавца. — Твоя «защита» всегда имела свою, непомерно высокую цену. Какова она на этот раз?

Он улыбнулся, обнажив ровные, но уже желтовато-серые зубы, похожие на клыки хищника, и это было самое жуткое и неестественное зрелище, что я видела за последние месяцы. Как могла любить этого мужчину, не понимаю.

Может, Гораций прав, и в самом начале нашего знакомства этот негодяй не побрезговал приворотной магией? Ведь и в самом деле тогда вмиг потеряла голову, словно разум по щелчку отключился и завалился в беспробудную спячку.

— Разумеется, есть условия, — дракон кивнул. — Ты передашь мне в управление свою мыловарню. Все права. И семьдесят процентов доходов с нее. Я буду твоим… покровителем. Защитником. А ты… — презрительно махнул рукой, — … сможешь спокойно продолжать тут копошиться в своей грязи, как жучок. Безопасный, никому не интересный жучок.