Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 26

Воздух во дворе сгустился, стал тяжелым и звенящим, как перед грозой. Я видела, как из двери кухни бесшумно вышла Агафья, сжимая в своей мозолистой руке не скалку, а тяжелый чугунный ухват. Хм, много бы отдала, чтобы увидеть, как она будет охаживать по хребту незваного гостя, великолепное было бы зрелище!

Из-за угла, бледный, но с непоколебимой верностью в глазах, появился Гораций. Даже Бестия, обычно демонстративно игнорирующая любые человеческие разборки, вышла на крыльцо, уселась на самой солнечной ступеньке и начала с преувеличенным вниманием вылизывать лапу, но ее уши были напряженно направлены вперед, а хвост бил по камням с редким для нее раздражением.

Я сделала шаг вперед. Весь гнев, вся боль, все ночные слезы и унижения, которые проглотила, будучи его женой, поднялись во мне единой лавой. Но они не вырвались наружу истерикой или криком. Нет. Они кристаллизовались. Превратились в абсолютное, леденящее душу спокойствие и ясность.

— Ты ошибся, Джардар, — сказала ему, и мой голос прозвучал негромко, но с такой стальной чистотой, что была слышна каждая буква в наступившей мертвой тишине. — Ты ошибся, когда думал, что я навсегда останусь той же наивной, ослепленной блеском девочкой, которую можно купить побрякушками или запугать угрозами. Ты ошибся, когда решил, что я буду сидеть сложа руки и ждать, пока ты или твой новый, могущественный тесть меня добьют, как добили моего отца.

Посмотрела ему прямо в глаза, не моргая, впиваясь взглядом в помутневшие «озера», и увидела, как в их глубине копошатся черви страха и неуверенности.

— Я предпочту бороться с десятком герцогов Лортанских, чем снова, хотя бы на секунду, допустить тебя в свою жизнь. Ты мне не нужен. Ни как защитник, ни как покровитель, ни даже как воспоминание. Ты — мое прошлое. Темное, горькое и оплаканное. А я смотрю в будущее. И в этом будущем для тебя нет места. Ни на моем пороге, ни на моей земле, ни в моих мыслях. Убирайся!

Джардар замер, будто его хлыстом ударили по лицу. Его лицо, искаженное гримасой надменности, начало медленно, как глина, сползать в маску неподдельного, животного бешенства. Он, похоже, ожидал всего чего угодно — слез, мольб, истерик, попыток договориться — но только не этого ледяного, неженского, королевского достоинства и окончательности.

— Ты… ты горько пожалеешь об этих словах, — прошипел он, и его голос дрожал и визжал, срываясь на фальцет от неконтролируемой ярости. — Я сокрушу тебя, Маттэя! Я сравняю с землей эту жалкую лачугу и посею соль на ее развалинах! Ты будешь ползать передо мной на коленях!

— Попробуй, — парировала, поворачиваясь к нему спиной, демонстрируя полное и окончательное пренебрежение. — Но на этот раз у меня есть не только мое упрямство. У меня есть друзья. Настоящие.

И как по незримой, но железной команде, Лис шагнул вперед, встав между мной и Джардаром живым, дышащим щитом. Он не сказал ни слова. Не скрестил руки, не принял угрожающей позы. Он просто стоял. Его молчаливое, исполненное дикой, первобытной силы присутствие, его спокойный, бездонный взгляд были красноречивее любых громких угроз и проклятий.

И за его спиной, как из-под земли, выросли Гораций и Агафья, а из-за угла сарая, из-за деревьев, молча и грозно высыпали другие жители Заречья — с вилами, косами, лопатами и просто с камнями в руках. Их лица были суровы, а глаза горели не страхом, а холодной решимостью.

Джардар окинул эту немую, но такую громкую стену из людей взглядом, полным лютой ненависти и… внезапного, панического страха. Он понял. Понял, что здесь, в Заречье, его драконья харизма, его столичные уловки и позолоченное высокомерие — бессильны.

Дракон резко, почти по-воровски, развернулся, что-то хрипло и неразборчиво бросил своим перепуганным гвардейцам и, спотыкаясь о собственную тень, почти ввалился в карету. Дверца захлопнулась с таким оглушительным, финальным грохотом, будто рухнули небеса всего его жалкого, выморочного мира.

Мы стояли и молча, как один организм, смотрели, как черная, как воронье крыло, карета уезжает, поднимая за собой саван из пыли. И когда она окончательно скрылась из виду за поворотом, я почувствовала, как с моих плеч свалилась и разбилась вдребезги какая-то огромная, давившая годами тяжесть.

Я сделала глубокий, по-настоящему первый свободный вдох и обернулась к Лису. Он смотрел на меня, и в его глазах, этих глубоких, как ночное небо, омутах, было нечто такое, от чего у меня перехватило дыхание и земля поплыла под ногами — безмерная гордость, жгучее восхищение и та самая, настоящая, дикая и неограненная любовь, что сильнее любых слов.

— Ну что, графинюшка, — тихо сказал он, и в его голосе звучали и усталость, и облегчение, и та самая, редкая нежность, что была моим самым большим сокровищем. — Похоже, ты только что одним выстрелом уложила двух зайцев. Объявила войну на два фронта. Герцогу и… призраку прошлого.

— А мы справимся, — улыбнулась ему в ответ, чувствуя, как сердце поет в груди победный, ликующий гимн освобождения. — Потому что мы — команда. Настоящая.

А Бестия, наконец-то закончив свой демонстративный туалет, громко, требовательно и с легким упреком мяукнула, явно давая понять, что все эти затянувшиеся драматические разборки с бывшими супругами — сущая ерунда и дурной тон по сравнению с таким важным и не терпящим отлагательств делом, как ее собственный, безнадежно опаздывающий обед.

Тишина, воцарившаяся после визита Джардара, была обманчивой и тягучей, как затишье перед настоящей горной грозой. И гроза эта пришла не с неба, а с земли — с топотом чужих лошадиных копыт, скрипом тяжелых колес и грубыми, чужими акцентами. Герцог Лортанский, получив от своего зятя, должно быть, самый унизительный и яростный отчет, перешел от подлых тайных поджогов к открытому, демонстративному давлению.

Его люди, здоровенные, как быки, детины в синих ливреях с вышитым ястребом, перекрыли главную, единственную сносную дорогу к городу, «проверяя» каждую телегу под надуманным предлогом поиска контрабанды или «неуплаченных герцогских пошлин».

Они задерживали наших поставщиков, пугая их неясными, но зловещими угрозами «навлечь на себя гнев его светлости», так что купец, везший нам драгоценное оливковое масло, развернулся на полпути, а возчик с древесной золой, необходимой для щелока, «внезапно» вспомнил о других, крайне срочных делах в противоположном конце графства.

Первой, как всегда, забила тревогу приметливая и сообразительная, всюду поспевающая Аленка, примчавшаяся с «передовой» с развевающимися, как знамена, черными косами и пылающими от негодования щеками.

— Они там, как стена стоят! Не пускают никого! — выкрикнула она, запыхавшись и опираясь на косяк двери. — И рожи такие важные, будто дорогу эту сами построили! Говорят, дорога теперь «герцогская» и за проезд надо платить, а у кого нет денег — пусть полем топает!

Лис, услышав это, не засуетился, не заскрежетал зубами. Он стоял посреди двора, глядя в сторону дороги, и на его смуглом, обычно таком сдержанном лице появилось то самое выражение хитрого, почти волчьего сосредоточения, которое я за эти месяцы успела и узнать, и полюбить.

— Значит, игра начинается по-настоящему, — произнес он тихо, больше для себя, чем для меня. — Но правила в этой игре, думаю, пора устанавливать нам. Не им, с их дубинами и бумажками.

И он установил.

Первой его идеей было «стратегическое усовершенствование» дорожного покрытия. Мы с ним и парой самых крепких и немых, как рыбы, мужиков ночью, при свете затушенных фонарей, аккуратно, с инженерной точностью подкопали один из самых незаметных участков дороги так, что сверху он выглядел абсолютно целым и невредимым, но под тяжестью груженой телеги неминуемо должен был провалиться в подготовленную грязевую купель.

На следующее утро первая же герцогская повозка с припасами, гордо въехав на этот участок, с громким, сочным хрустом и чавканьем застряла по самые ступицы в липкой, вязкой грязи. Мы из своего укрытия в кустах наблюдали, как надменные слуги герцога, чертыхаясь и скользя, вытаскивали ее под одобрительный свист и насмешки проходящих мимо зареченских крестьян.