Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 24

Я вгляделась в мелкие, аккуратные пометки на полях. «…особую белую, жирную на ощупь глину, кою использую для отбеливания и придания особой твердости и пластичности мыльной массе. Качество мыла возрастает в разы».

— Лис! — воскликнула, поднимая на него сияющие от внезапного озарения глаза. — Глина! Та самая, уникальная глина, что нужна для лучшего, элитного мыла! Шахта! Она же на наших землях!

Он взял у меня из рук хрупкий лист, внимательно изучил, и я увидела, как в его глазах, обычно таких спокойных, загорается знакомый, цепкий огонек азарта и интереса.

— Шахта «Серая Сова». Да, заброшена лет десять, не меньше. Обвалы, подземные воды… — Лис покачал головой, но взгляд не потух. — Проблем немерено, однако глина там да, особенная. Такой больше нигде нет. — Посмотрел на меня, и в глазах читалась уже готовая, рождающаяся на ходу стратегия. — Но там теперь свои хозяева, Маттэя. Вольные горняки, артель. Серьезные ребята. Они не любят господ, не признают ничьих бумаг. Живут по своим законам.

— А ты… ты их знаешь? — спросила с затаенной надеждой, уже догадываясь, каким будет ответ.

Уголки мужских губ дрогнули в том самом, редком и ценном подобии улыбки, которое говорило о многом.

— Можно сказать, что наши пути пересекались. Мы, бывает, — он усмехнулся, — обмениваемся. Мои травы и коренья — на их информацию и иногда кое-какие припасы. Горняки себе на уме, чужих близко не подпускают. Живут честно. У них хоть и вольница, но бардака нет. Они народ суровый, как скалы, в которых роются. Но слово свое держат. И чуют фальшь за версту.

— Это наш шанс, Лис, — тихо проговорила, глядя в его лицо. — Эта глина все изменит. Она нам необходима!

— Похоже, мы с тобой, графинюшка, едем в гости к горнякам? — он, посмеиваясь, склонил голову на бок и прищурился.

— Именно! — подхватила шутливый тон. — Сейчас парадно-выходной наряд отыщу, бриллианты с куриное яйцо в уши воткну, башню на голове из волос накручу до потолка и велю подавать лучшую карету!

— Что-то мне подсказывает, что ты произведешь на них неизгладимое впечатление, Маттэя, — согласился верный помощник. — Сразишь наповал.

В мужских глазах промелькнуло какое-то непонятное выражение, и он перестал улыбаться.

— Хорошо, — пробормотала, смущенно отведя взгляд. — Давай изучим бумаги. Надо понять, каковы запасы белой глины в той шахте и каковы ее характеристики.

— И подумать, что мы предложим горнякам в обмен.

— Ты прав. Приступим!

На следующее утро, едва первые лучи солнца позолотили макушки елей, мы отправились в путь. Лис правил повозкой, запряженной все той же неторопливой Молли, я сидела рядом на жесткой скамье. А в кузове, затаив дыхание и прикрытые старым брезентом, прятались два «невидимых шпиона» — Кир и Аленка, узнавшие о нашей миссии и давшие торжественную клятву молчания, немедленно нарушенную их сдавленным, восторженным шепотом и спорами о том, кто первый увидит разбойников.

Бестия, презрев опасности дальнего путешествия, устроилась у меня на коленях, свернувшись пушистым калачиком, свесив одну лапку и с важным, слегка сонным видом наблюдая за меняющимися пейзажами, будто инспектируя новые территории.

Дорога в предгорья была подобна путешествию в другой, дикий и величественный мир. Ровные, солнечные поля постепенно сменились густыми, сумрачными хвойными лесами, воздух стал прохладным, свежим и пьянящим, пахнущим смолой, влажным мхом и тайной. Солнце с трудом пробивалось сквозь плотный полог из вершин сосен и елей, рисуя на земле длинные, золотые, дрожащие узоры.

Я вдыхала полной грудью, и каждая клеточка тела, уставшая от пыли и тревог, пела от восторга и наполнялась новой силой. Лис, видя мой немой восторг, молча улыбался, глядя на дорогу, и его редкая, сдержанная улыбка в этот миг казалась теплее и ярче самого горного солнца.

— Смотри! Орел! — прошептал Кир, тыча пальцем в узкую полоску неба между горными вершинами.

— Не орел, а ястреб, дурень! — тут же поправила Аленка, выглядывая из-под брезента. — Почти как у того герцога на пряжке, только настоящий, не рисованный!

Наконец, после нескольких часов тряской езды, мы достигли цели. У самого подножия серого, скалистого утеса, поросшего редким кустарником, ютилось несколько бревенчатых, почерневших от времени и дождей домиков. Отсюда доносился ритмичный, глухой звон кирок о камень, скрип лебедок и грубые, отрывистые голоса. Это был лагерь вольных горняков, пахнущий камнем, потом и непокорностью.

Нас встретили с молчаливой, изучающей настороженностью. Люди с лицами, навсегда закопченными угольной пылью, и руками, сильными и узловатыми, как корни старых деревьев, смотрели на мое когда-то столичное, а ныне сильно поношенное платье с нескрываемым подозрением.

Их предводитель, дюжий детина по имени Гром, с бородой, в которую, казалось, можно было бы спрятать небольшую птичью семью, скрестил на могучей груди руки, покрытые татуировками и шрамами.

— Лис, — проворчал он, и его голос был низким, как гул подземного толчка. — На кой привел финтифлюшку знатную? Нам таких нездешних, пахнущих духами, не надо. Лишние глаза.

— Она не «финтифлюшка», Гром, — спокойно, без вызова, ответил Лис. — Это Маттэя Дэй. Дочь старого барона, что не предавал своих. И у нее к тебе дело, а не просьба.

Собрав всю свою волю, я шагнула вперед, заставив себя выпрямить спину и не отводить глаза под тяжестью десятков колючих, недружелюбных взглядов.

— Я не предлагаю вам на себя работать, — сказала, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Предлагаю партнерство. Равное. — Достала из складок платья брусок нашего лучшего мыла «Горный ветер» и протянула Грому. — Это сделано по рецептам моего отца. Для него нужна глина. Особенная. Из вашей старой шахты «Серая Сова». Я куплю у вас глину. По честной, рыночной цене, которую обсудим. И мыло вам будем поставлять со скидкой. Оно, — позволила себе на мгновение улыбнуться, — отмывает любую грязь. Даже самую въевшуюся, горняцкую.

Гром скептически, будто беря в руки змею, взял брусок, понюхал, потом с силой потер, растопырив заскорузлые пальцы. Его люди переглядывались, в их глазах читалось любопытство, смешанное с недоверием.

— Слово у тебя за нее, Лис? — сурово, глядя прямо на него, спросил Гром.

— Слово, — без колебаний кивнул Лис. — Она не бросает своих. И платит исправно. И дерется, если надо. Проверено.

И тут, словно по мановению волшебной палочки, из-за повозки, нарушив все мыслимые и немыслимые клятвы о молчании, выскочили наши «невидимые шпионы».

— А еще она того дракона, бывшего мужа, прогнала! — выпалил Кир, краснея от собственной смелости.

— И мыло у нее лучшее в мире! — не отставая, добавила Аленка, упирая руки в боки. — И кошка у нас графьёв, которые плохие, ест! Честное слово!

В наступившей гробовой, оглушительной тишине было слышно лишь потрескивание углей в костре и то, как Бестия, проснувшись от шума, громко и неспешно зевнула, будто говоря: «Да-да, все верно, подтверждаю».

И Гром вдруг рассмеялся. Его смех был громовым, раскатистым, как обвал в горах, и на удивление заразительным. Он отозвался эхом в скалах, и скоро к нему присоединились и другие горняки.

— Ну, коли так! — сказал он, наконец, вытирая слезу и протягивая мне свою могучую, заскорузлую, как дубовая кора, руку для рукопожатия. — Раз дракона прогнала, да еще и с такими бойкими советчиками, да под руку с Лисом ходит — значит, свой в доску человек! Не чета тем столичным шелкопузам! Договорились, мадам Дэй. Глину будете получать. А мыло ваше, признаться, и впрямь пахнет куда лучше, чем то дерьмо, что мы из города за бешеные деньги тащим!

Мы заключили сделку, скрепленную не бумагой, а крепким рукопожатием и взглядом, полным уважения. На обратном пути я сидела в подпрыгивающей повозке, держа в руках как драгоценный трофей образец белой, как первый снег, удивительно жирной на ощупь глины, и чувствовала себя не просто победительницей, а частью чего-то огромного, настоящего и прочного, как эти самые горы.