Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 23

«Уважаемая мадам Дэй, — гласило письмо, выведенное каллиграфическим почерком, с хвастливыми изящными завитушками — над ним явно корпел секретарь, — будучи наслышан о ваших… неизбежных затруднениях с содержанием столь обширных, но, увы, бесплодных, на мой взгляд, земель, готов предложить вам их выкуп по справедливой и, уверяю вас, более чем щедрой цене…»

Цифры, следующие за этим вступлением, были настолько «справедливы» и «щедры», что у меня на мгновение потемнело в глазах и зазвенело в ушах. Это невозможно назвать ценой, скорее уж это унизительное подаяние, плевок в душу. Меньше, чем стоила одна моя брошь с фениксом, которую я давно обменяла на продовольствие для работников!

Сжав зубы, вернулась к прочтению издевательского послания.

«…Уверен, вы, как женщина разумная и, не сомневаюсь, прекрасно осознающая свое незавидное положение, оцените несомненную выгоду данного предложения и избавите себя от дальнейших хлопот».

Последнее слово было подчеркнуто с такой ядовитой, изящной грубостью, что тонкий лист бумаги хрустнул у меня в пальцах. Хлопот. Вот как мерзавец, не моргнув глазом, назвал ночной поджог, едва не стоивший нам всего. Какие еще «хлопоты» он готовил нам в ближайшем будущем? Нашествие саранчи? Отравление колодцев? Поджог уже самого замка?

— Наглец! Бессовестный наглец! — вырвалось у меня, и я с силой швырнула письмо на стол, будто оно могло обжечь. — Думает, что может купить меня, как купил своего бесхребетного зятя? Эти земли политы потом и кровью моего отца! Здесь растут травы для нашего мыла! Здесь… — голос дрогнул, — здесь мой дом!

Лис медленно, без суеты, подошел, поднял смятый лист. Его глаза, темные и внимательные, пробежали по изящным строчкам, и я видела, как в их глубине разгорается тот самый холодный, опасный огонь, который уже научилась узнавать и которому начала доверять.

— Герцог дает тебе выбор, Маттэя, — сказал на удивление тихо, но каждое слово падало, как молот на наковальню. — Два пути, оба с подвохом. Первый: взять эти позорные гроши, плюнуть на все, на память отца, на наш общий труд, и уйти. Сохранить шкуру, но навсегда сломать хребет своей гордости. — Он поднял на меня взгляд, и в нем не было ни капли насмешки, только суровая, неприкрытая правда. — Второй: объявить войну. Войну, которую мы можем проиграть. Войну, где ставка — все.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в застарелые мозоли на ладонях, и уставилась в окно, на наш понемногу оживающий, наполненный утренними хлопотами двор. Там Аленка и Кир, вооружившись подобранными ветками, самозабвенно «фехтовали» с длинной тенью от старого дуба. Бестия, устроившись на самом солнышке на заборе, вылизывала лапу с видом верховного полководца, обдумывающего диспозицию перед решающей битвой. Из распахнутой двери кухни доносился голос Агафьи, ругающей кого-то за рассыпанную крупу, и запах жареного лука — простой, грубый и такой живой запах самой жизни.

— Я не уйду, — прошептала, мотнув головой, смахнув навернувшуюся предательскую слезу. Потом обернулась к Лису, и голос мой зазвучал громче, увереннее, наполняясь силой от самой земли под ногами. — Я не уйду. Это мой дом! Их дом! — махнула рукой в сторону окна.

Он кивнул, коротко и ясно, как будто ждал именно этих слов и только их.

— Тогда отступать некуда. Нужно действовать. Не ждать следующего удара.

Мы вышли на крыльцо. Новость о письме, словно ураган, уже разнеслась по всему Заречью. К полудню у замка собрались почти все жители — мужчины и женщины, старики и молодежь. Они стояли молча, с серьезными, напряженными лицами, но в их глазах я не увидела и тени страха. Была та самая, выстраданная, глубокая решимость. Та, что заставляет простых, мирных людей становиться несокрушимой каменной стеной.

Первым выступил мастер Абель. Он вышел вперед, откашлялся, поправил свои очки, и его старческий, скрипучий голос прозвучал на удивление твердо и громко:

— Земля эта — наша испокон веков. И бароны Дэи, какие бы ни были, всегда были нашими, зареченскими. Мы не отдадим ее какому-то чужому герцогу, который и смотреть-то на нас, мужиков, свысока будет! Мои иглы и нитки — к твоим услугам, миледи. Шить буду, пока глаза видят! И паруса, если надо, сошью, чтобы от этого ястреба уплыть!

За ним шагнула Агафья, подбоченясь:

— А я стряпать! Армия должна быть сыта, чтобы духом не ослабла! Таким, как он, нас, зареченских, запугать! У нас и своя-то жизнь была не мед, а мы выстояли!

Один за другим, без пафоса и громких слов, люди выражали свою поддержку. Ванька, тот самый рыжий сорванец, клялся, что будет «шпионить и выслеживать пуще прежнего». Даже старый, вечно молчаливый пастух Ефим пробормотал, разглаживая бороду, что его собаки «чуют негодяев и воров за версту, а уж таких летучих да гадючих — и того дальше».

Я смотрела на них — на этих простых, сильных и таких прекрасных людей, с мозолистыми руками и сердцами, отлитыми из чистого, несгибаемого золота. И понимала: я больше не одна. Я не просто Маттэя Дэй, вернувшаяся в родовое гнездо. Я — лишь часть чего-то большего. Часть Заречья. Его плоть и кровь. И я несу за них ответственность. Перед ними и за них.

Лис стоял рядом, и его плечо, твердое и надежное, снова по-братски касалось моего. От него исходило спокойное, уверенное тепло.

— Ну что, графинюшка, — тихо сказал он, так, что слышала только я, и в его низком голосе звучала та самая, редкая, обнаженная нота нежности, что всегда заставляла мое сердце сжиматься и трепетать. — Похоже, ты получила свой ответ. Не из письма, а от них.

— Да, — выдохнула, и по лицу у меня текли слезы, но это были слезы не слабости, а гордости и силы. — Мы принимаем вызов. Мы объявляем войну. Но не мечами и копьями, не подкупом и не подлостью. Мы будем бороться нашим трудом. Нашим мылом. Нашим хлебом. Нашим упрямством. Мы построим здесь такую крепость из процветания и единства, что все его угрозы разобьются об нее, как гнилые яйца о каменную стену!

В ответ грохнуло громкое, гулкое, единодушное «Ура!», прокатившееся по двору эхом. Кир и Аленка, вскочив на ближайший пень, начали размахивать своими «мечами», счастливо крича: «Не отдадим! Не пустим! Заречье — это мы!»

А Бестия, сверху вниз наблюдая за всей этой человеческой суетой, вдруг громко, требовательно и с некоторым раздражением мяукнула, явно давая понять, что все эти высокие материи — это, конечно, очень пафосно и трогательно, но ее личный обед явно запаздывает, и герцог со своими бумажками мог бы и подождать с апокалипсисом.

Мы посмотрели на нее и рассмеялись. Этот смех, нервный, счастливый и очищающий, был нашим самым главным оружием. Нашей верой. Нашим единственным и окончательным ответом герцогу Лортанскому.

Пусть он готовит свои «хлопоты». А мы будем готовить новую, улучшенную партию мыла «Горный ветер» с ароматом свободы и упрямства, и печь хлеб, пахнущий домом и верностью. И посмотрим, чье упрямство в итоге окажется крепче и чья правда перевесит.

Идея родилась внезапно, как ослепительная вспышка молнии в ясный, казалось бы, безоблачный день. Мы сидели с Лисом в кабинете, склонившись над пожелтевшими, пахнущими временем отцовскими чертежами и счетными книгами, пытаясь понять, откуда извлечь средства на настоящую, серьезную оборону.

Не метафорическую, а самую что ни на есть осязаемую: новый частокол, крепкие дубовые ворота с железными засовами, может, даже нанять пару-тройку сторожевых псов, чтобы не надеяться только на кошачью бдительность Бестии. Деньги от мыла, хоть и были для нас целым состоянием, оказывались жалкой каплей в море предстоящих расходов.

— Нужно что-то большее, — я вздохнула, проводя усталым пальцем по шероховатой поверхности старой бумаги. — Что-то, что даст нам не просто доход, а настоящую уверенность, запас прочности. Фундамент.

Мой палец случайно остановился на одном из старых, полустершихся чертежей со дна сундука. Это была не мыловарня. Это была шахта. Заброшенная свинцовая шахта «Серая Сова» в дальних предгорьях. Отец когда-то добывал там не столько свинец, сколько…