Эмиссары. Прекрасная эпоха - Клима Алиса - Страница 2

Сезон планировалось проводить снова в театре Covent Garden[6], теперь без излишних хлопот леди Рипон[7]. Дягилев, заметив еще в 1911 году, «что лондонских зрителей больше интересовали исполнители, нежели сами балеты, ‹…› решил занять в спектаклях только постоянных членов труппы, тех, кого уже знали, и не приглашать звезд со стороны»[8].

Москвичей старался вовлекать в самых крайних случаях. Прекрасные московские артисты, на вкус Дягилева, все же больше отвечали потребностям хара́ктерных танцев его репертуара.

Бытовало мнение, что главная разница между петербургской и московской школами заключалась в том, что в первой особое внимание уделялось академичности, во второй – эффектности[9]. Сдержанная, аккуратная, гармоничная техника петербуржцев противопоставлялась более широкой, открытой, удальской манере танца москвичей. Последние всегда сохраняли тесную связь с драматической школой, что отчасти определило их исполнительский стиль.

– Купеческое ухарство! – фыркали столичные.

– Столичная чопорность! – язвили в Москве.

Дягилев гнался за дивом. И соединил два важнейших для высокого искусства условия – талант и мастерство, и, добившись лучших в стране ресурсов, предложил миру самый яркий и необыкновенный, доселе невиданный балет.

Былые обиды на Римского-Корсакова, вызванные его неприятием сочинительных проб «большого шарлатана, шармера и нахала»[10], не мешали Дягилеву испытывать пиетет перед шедеврами великого композитора и в целом перед русской музыкой. Он считал ее не только славной, но и несравненно более органичной «скифскому» духу своего детища: за редким исключением, как в случае с «Видением розы», наиболее яркие постановки «Русского балета» создавались на музыку Глинки, Чайковского, Мусоргского, Римского-Корсакова, Балакирева, Бородина, Черепнина, Стравинского[11]…

Прочитать дополнительную информацию

Последний заслужил особое внимание импресарио. Дягилев как композитор фурора, имея безошибочное чутье на сенсации, не боялся переоценить ученика Римского, однако осознавал, что Стравинский еще в начале пути к славе. Как далеко тот пойдет в развитии самобытности художественного высказывания? Видимо, достаточно. Ведь с каждым новым сочинением юная звезда все смелее удалялась от галактики великого учителя.

Римский-Корсаков все еще слышался в «Жар-птице» и уже менее – в «Петрушке». Значительный отрыв в «Весне священной» ждал впереди.

Дягилев подумывал над эпической постановкой, сравнимой с «Половецкими плясками». И, возможно, именно лондонский успех «Жар-птицы» завернул его в сторону Стравинского, установив курс на «Весну».

Все началось еще в 1909 году. Дягилев искал для Европы исконно-посконный русский балет. Придумали самопрославляющее название – «Жар-птица». Впрочем, образ взяли из готового спектакля[12]. Но кому заказать музыку?..

Лядов[13], автор «Бабы-Яги», собиратель русских народных песен и сын дирижера Мариинского театра Константина Лядова, служившего до легендарного Направника[14], подходил для воплощения задумки.

К нему Дягилев и обратился.

Лядова упрекали за его анекдотическую лень[15], сильно тормозившую творческую продуктивность. Когда через три месяца Головин[16] встретил его на улице и спросил, как продвигалось сочинение, услышал:

– Я уже купил нотную бумагу…

Пришлось срочно искать замену. Но теперь Дягилев знал, к кому идти: он открыл для себя «нового гения».

«На консерваторском вечере 1909 года исполнялось произведение юного композитора Игоря Стравинского – небольшая симфоническая картина «Фейерверк», написанная к свадьбе дочери его учителя Н. А. Римского-Корсакова. Прослушав «Фейерверк», Дягилев тотчас же решил – это было для него всю жизнь предметом гордости, – что Игорь Стравинский обладает гением и что ему суждено стать главой современной музыки»[17]. Стравинский к тому времени уже привлек к себе внимание сообщества. Вероятно, сотрудничество с Дягилевым ускорило прорыв к широкой публике.

Вслед за «Жар-птицей» в 1911 году родился «Петрушка». Теперь же готовился очередной фурор – «Весна священная».

Еще до отъезда в Лондон Дягилев телеграфировал Стравинскому и пригласил его в Париж обсудить лондонские гастроли и «Весну».

Тот собирался[18] присоединиться к ужину в салонно-ресторанном центре Булонского леса Le Pré Catelan [19]– одном из самых романтических и красивых мест Парижа.

Туда, помимо Дягилева, Нижинского и Стравинского, ехали Шаляпин[20], Бакст, Мария и Романов. Дягилев не позвал французских друзей, потому как желал быстро обсудить главные рабочие вопросы и отдохнуть, а не играть роль переводчика.

Нижинский особенно любил[21] Le Pré Catelan, и любил именно потому, что он более всего напоминал о родных краях.

Скрытый от глаз людей, благостный уголок располагался вдалеке от проезжих троп и прогулочных зон Булонского леса. Точно жемчужина на темном бархате, сверкал белизной в густой, напоенной влагой зелени ландшафта. Как в памяти Нижинского один из дворцовых павильонов Петергофа: окруженный лужайками, разбросанными беспорядочно и вместе с тем согласованно дубками, конским каштаном, липами и акациями, кустарниками жасмина и жимолости, не заслонявшими при этом чистый пруд, темнеющий почти у подножья просторной террасы.

Прочитать дополнительную информацию

Она шла полукругом по периметру салонов и ресторана, огороженная меловыми классическими балюстрадами, на тумбах которых в широких плоских вазонах в стиле ампир благоухали напоенные солнцем душистые ровные шары самшита, как эхо далекой Ялты. Большие круглые столы, расставленные вдоль ограждения, покрывали кипенные, безупречно гладкие скатерти. Их украшали композиции из свежих роз [22]métropolitain вперемешку с гипсофилой и дымчатым декоративным эвкалиптом, в букете источая неожиданный аромат лилий и бананов. Стулья прятались под строгими белоснежными чехлами. Пушистые акварельно-розовые и фиалковые помпоны гортензий и флоксов у подножья широких ступеней террасы добавляли уюта и живости растворенному в зеленом и белом пейзаже.

К вечеру песочные зонтики, словно бабочки, смиренно сложили крылья, открыв вид на лужайку и дав простор прохладному вечернему воздуху.

Дягилева так утомил парижский сезон, что, добравшись до места, он плюхнулся на стул и незамедлительно потребовал трехъярусную этажерку с устрицами на льду и шампанское, – словами Бакста, температуры апрельского снега на Чукотке, – шутливо пригрозив гарсону дебошем, в случае если шампанское не прибудет ровно через три минуты.

Официанты, хорошо знавшие эту русскую компанию, резво бросились за аперитивами, заранее зная о времени высадки эксцентрического русского культурного авангарда на тихие берега Le Pré Catelan.