Эмиссары. Прекрасная эпоха - Клима Алиса - Страница 3

Вопреки опасениям Марии, Романов довольно быстро вернулся из Петербурга. Будто даже осунулся. Отца похоронили, и, уладив несколько важных дел, на кои его нацелила Бетси Шувалова[23], Романов разбил сердце матери и умчал в Париж.

Привез Марии роскошный красный павловопосадский платок щеголять на приемах у англичан. Подарил шаль и ее неугомонной компаньонке, бессменной дуэнье Але, в сине-голубых тонах – под стать ее васильковым глазам.

Романов заехал на авеню Рапп около семи вечера. Перед домом красовалась нанятая Delaunay-Belleville[24], похожая на игрушку, флакон духов, золотую музыкальную шкатулку, произведение искусства – на что угодно, только не на средство передвижения.

Швейцар проводил Марию ликующим взглядом, как милостивый птицелов, выпустивший из клетки на волю яркую резвую пичугу, и она выпорхнула из парадного в летящем платье от Ворта из жатого шифона с косыми воланами цвета лондонского тумана, на матовом сатиновом подкладе, шелестевшем, как сухие кленовые листья в Belvédère De Belleville[25].

Подобранные наверх волосы обнажали ее высокий античный затылок с небольшими кудряшками. Темную макушку венчала целомудренная диадема. В ушах, на запястье и на стройной шее сверкали прелестные девичьи бриллианты, мерцая на переливах ясно очерченных юных ключиц. Два небольших платиновых кольца с сапфирами украшали хрупкие музыкальные пальцы с аккуратными детскими ногтями.

Мария, сияя от счастья, кинулась к Романову, ожидавшему возле мотора. И сочла Delaunay-Belleville недурным дополнением к своим новым ювелирным игрушкам.

– Посмотрите, какая красота! – Она мельтешила руками перед его носом и вертела головою. – Это же невероятно! Мися утром прислала посылку от Cartier с запиской! Она так добра! Клянусь вам! Клянусь, это ее подарок!

– Я верю вам всей душою, – улыбнулся Романов смущенно и помог ей забраться на заднее сиденье.

Неожиданно из парадного выскочила Аля с размотанными, вспененными волосами.

– Воздуси на небеси! Ридикюль-то, ридикюль! – Она подбежала к автомобилю и просунула в окно Романову связанную, как кольчуга, из тончайших серебристых проволок вечернюю сумочку. – Ваша светлость, вы уж присмотрите за моей мадам… Глаз с нее не сводите!

Романов кивнул, а Мария интенсивно махала Але рукой, чтобы та шла домой. Потом все же отпустила ей на прощанье воздушный поцелуй, но Аля продолжала держаться за окно, словно пытаясь прицепиться к машине, чтобы ехать на подножке со своею «мадам» до ресторана.

– Благодарю вас, не волнуйтесь, – успокоил Алю Романов, и они тронулись.

– Диадема прекраснее той, что вы заставили меня вернуть кобыле! Не правда ли, она похожа на корону?! А взгляните на колечки: это вам не желтые голыши Дубининской, а бриллианты голубой воды, – щебетала Мария, подсовывая руки ему под нос. – Ох, не забыла ли я les gants?

Мария полезла в сумочку и радостно выдохнула – длинные атласные перчатки оттенка бледной лесной фиалки с перламутровым переливом были на месте.

– А как же я буду в перчатках?! – тут же воскликнула она. – Никто же не увидит новые кольца!

– Зачем вы хотите, чтобы их увидели? – смеялся Романов.

– Не зачем, а почему! Чтобы Вацлав знал, что и у меня есть сапфиры от Cartier, – серьезно объяснила Мария.

– Он что, тоже любитель самоцветов?

– Сергей Павлович подарил ему сапфировый перстень, – не заметила она иронии Романова, – и он снимает его только во время выступлений. Вы что же думаете, я тщеславна?

– Кто бы мог вообще такое о вас подумать? – ухмыльнулся Романов.

– Вам нравится? Молчите, точно я надела украшения негодяйки!

– Вы очень красивы, мадам, – сдержанно сказал он, неожиданно сурово рассматривая ее. – А вам нравится?

– О, я в восторге! Все же, как удивительна Мися![26] – Мария трогала колье, любовалась руками, а Романов рассматривал с усмешкой ее. – Интересно, почему она сделала мне такой дорогой подарок? Ведь это, должно быть, стоит состояние!

– Возможно, она испытывает к вам сестринские чувства, – пожал плечами Романов.

Мария расхохоталась на всю машину, и шофер широко улыбнулся, зараженный хорошим настроением Марии и Романова.

– Откуда такие оригинальные мысли?

– Оттуда же, откуда и ваши про мою братскую любовь к вам. – Романов внимательно изучал ее.

Мария смутилась и отвернулась, вспоминая разговор в L’Escargot Montorgueil[27].

Они прибыли в Le Pré Catelan позже всех – не хватало только Стравинского. Пока шли по дорожке к веранде, Шаляпин, первым их завидев, с удивлением для себя заметил:

– Какая красивая все же пара… Мне определенно симпатичен этот Романов.

– Мари еще та petite chose, – благодушно засмеялся Дягилев. – Из тех женщин, что берет мужчин не красотою, а энергией. Кстати, и вас, Федор Иваныч, я слышал краем уха, не обошло стороною помутнение рассудка.[28]

Мужчины загоготали. Нижинский даже не улыбнулся. Вскользь взглянул на Марию и Романова и уставился на цветы на столе.

– Лев Самойлович, нарисуй Маню, – весело подкинул идею Шаляпин.

Бакст присматривался к Марии. Изящно придерживая подол платья, она поднималась по ступеням веранды.

– В красной дымке у д-де Греффюль[29] она была неподражаема. Я хотел бы ее н-нарисовать именно в ней…

– Еще один нашелся! – хохотал Дягилев. – Роден «лепит»[30] Вацу, а Лева малюет Маню.

Только примостившись у стола, Мария заметила, что есть устриц в перчатках невозможно. Шаляпин согласился, что абсурдно скрывать такие красивые руки и, шутливо манерничая, помог Марии стянуть перчатки под аплодисменты Дягилева и Бакста.

Вскоре прикатил и Стравинский.

Он на удивление выглядел «стройным молодым человеком, сдержанным, скромным, с неопределенным и глубоким взглядом»[31] немного выпуклых умных глаз, «с энергичными чертами лица», чуть уступавшим ростом Нижинскому. Правда, выглядел старше своих истинных тридцати лет из-за редеющих зализанных волос и сквозистых коротких усов. Крупный, немного выдвинутый из-за неправильного прикуса «волевой рот» «с мясистыми и чувственными губами»[32] и большой, но будто пологий лоб выдавали натуру напористую и своенравную. На внушительном узком с горбинкой носу гнездилось, как бакланы на уступе скалы, овальное в тонкой металлической оправе пенсне «близорукого человека»[33]. Несмотря на то что Стравинский был улыбчив и ненавязчиво общителен, Марии он показался человеком осторожным и прохладным.

Наконец все собрались. Мария сидела спиной к изгороди. Справа от нее занял четверть стола большой Шаляпин, затем Нижинский, напротив – Дягилев, рядом с которым расположился носатый и усатый Бакст – тоже в тонком пенсне, затем Стравинский. Круг замыкал Романов, сидевший от Марии слева и, как и Шаляпин, занимавший еще четверть стола. На фоне Романова Стравинский выглядел особенно миниатюрным, словно придавленный скалой росток чаппареля.

Дягилев отметил, что Мария меж двух огромных русских мужиков предстала хрустальными вратами в Валгаллу меж двух кирпичных минаретов. Она опасалась последствий такой пикантной иронии, но, к счастью, мужчины еще мало выпили и вежливо удержались от дальнейших более смелых сравнений.[34]

Тем не менее особенно радовало, что не создавалось никакого напряжения из-за присутствия за одним столом Романова и Нижинского. Последний, как водится, в основном молчал, однако все же проявлял бо́льшую инициативу в беседе, чем на недавнем балу у де Греффюль или иной раз в театре. К тому же здесь он мог говорить на родном языке, и ничто его не сковывало: французский Нижинский знал плохо, других языков, кроме польского[35], не знал вовсе.