Одиночка. Том V (СИ) - Лим Дмитрий - Страница 6

И через сутки она вернулась в Новгородскую область, к границам владений Крога, уже другой. Прежние осторожность, тяга к незаметности остались в прошлой жизни. Теперь она следила за усадьбой с холодной, почти открытой наглостью. Она хотела, чтобы он вышел. Один. Но Громов, словно почуяв новую угрозу, не появлялся без своего маленького войска. Он перемещался с двумя машинами сопровождения, а по периметру имение постоянно патрулировали группы с серьёзными, недвусмысленными лицами и тяжёлым вооружением.

Прошло уже три дня из десяти. Время, которое должно было работать на её подготовку, работало против неё, беззвучно отсчитывая секунды в её груди.

Савелий Андреевич Громов. Охотник С-ранга

Барнаульское главное управление «ОГО» встретило его молчанием панельных стен цвета промытой глины и запахом старого линолеума. Никакого сравнения с московской штаб-квартирой — здесь всё дышало провинциальной, но оттого лишь более беспощадной серьёзностью.

Вызов был не на ковёр, а на гранитный пол. Полковник Александров, хороший приятель и человек с лицом, как у замшевой перчатки, набитой гравием, вёл беседу без предисловий. Его голос был ровным, как тон пилы по металлу.

— Твои сделки по новгородским активам покойного брата аннулированы. Всё. Решение принято на уровне наблюдательного совета.

— Серёг, да как такое возмо…

— Юридические основания есть, и они железные, — перебил его «друг». — Ты слишком торопился, Савелий. Слишком много шума. А теперь ещё и этот инцидент с наёмниками — мы его, конечно, формально не видим, но запах уже разносится. Дело, откровенно говоря, дрянь. Тебя не трогают пока только благодаря прошлым заслугам и текущему… состоянию здоровья. Но крыша над твоими операциями дала течь. Ремонтировать её будем мы. Путем демонтажа.

Савелий слушал, глядя в безжалостные, как шлифованные камешки, глаза полковника. Возражать было бессмысленно. Это был не разговор, а озвучивание приговора с отсрочкой исполнения.

Он вышел из здания, ощущая, как за спиной вместо былого авторитета теперь зияет пустота, продуваемая всеми ветрами. Его империя ещё стояла, но несущие конструкции дали трещину.

Не успел он вернуться в дом, как пришлось ехать в другую клинику — частную, но столь же бездушную, как и государственные учреждения. Его тело, и так считавшее себя обиженным, теперь подвергли тотальному аудиту.

После московских пункций и уколов последовал настоящий анатомический террор. Биопсия печени — тупая боль, глубокий удар изнутри, после которого весь день дышать было преступлением против рёбер.

Трахеальная аспирация — унизительное ощущение, будто тебя душат из благих побуждений. Колоноскопия, после которой Савелий твёрдо решил: если ему суждено умереть, то только не с трубкой в таком месте.

Он лежал на очередной койке, слушая, как за дверью совещается консилиум. Шёпот был красноречивее крика.

Потом вошёл главный — человек с видом бухгалтера, подводящего печальные итоги года.

Он не смотрел Савелию в глаза, изучая стопку бумаг. Диагнозы сыпались, как град по жести: запущенный аденомиоз печени, стремительно прогрессирующий спондилоартроз, подозрение на криоглобулинемию, последствия старой контузии, дающие теперь знать о себе кластерными головными болями…

Список был длинным, техничным и абсолютно бесчеловечным. Вывод был прост: Савелий Громов — не жилец. В лучшем случае ему отводился год относительно сносного существования, потом — стремительная инвалидизация и мучительный конец. Лечение предлагалось паллиативное, то есть призванное не спасти, а чуть подсластить пилюлю, которая в его случае была размером с бильярдный шар.

Выйдя из больницы, Савелий не чувствовал ни страха, ни ярости. Он чувствовал абсурд.

Его, Короля Севера, того, кто только что обрёл вкус к новой охоте, только что осознал в племяннике достойного противника, система списывала со счетов, как сломанный инструмент.

Его амбиции, планы, жажда реванша упирались в диагнозы, написанные сухим врачебным почерком. Смерть становилась не абстрактной угрозой где-то на горизонте, а настырным, въедливым партнёром по бизнесу, который уже засучил рукава и приступил к работе.

Ирония была в том, что он теперь боялся не пуль бывших друзей или промаха племянника. Он боялся, что загнётся от этого «спасительного» лечения раньше, чем успеет что-либо предпринять.

От химии, выжигающей печень, которая и так еле работает. От обезболивающих, которые превратят его в овощ. От бесконечных процедур, высасывающих последние силы. Мир сузился до размеров больничной палаты и аптечки.

И в этом новом душном мирке ему предстояло выстраивать свою последнюю, самую отчаянную игру. Кот встретил его равнодушно. Ему было всё равно, умирает ли его хозяин от пули или от чистой, беспримесной злости. Главное, чтобы миска вовремя наполнялась. И, глядя в эти вертикальные зрачки, Савелий вдруг понял единственную по-настоящему мудрую философию.

Нужно есть, пока дают. И кусать, пока есть зубы. А зубы, как ни странно, ещё оставались.

Он набрал номер помощника, человека, которого в последнее время чаще видел в роли посыльного с плохими новостями.

— Так, — сказал Савелий, когда тот ответил с привычной опасливой быстротой. — Где племянник?

На другом конце секунду тянулась тишина, полная цифрового шипения и неуверенности.

— Саша… Он сейчас недоступен. Полная оперативная глубина. По данным — влился в структуру Крога под прикрытием. Контакт исключён.

Савелий ощутил знакомое щемление в груди, но теперь оно было не от болезни, а от острой ядовитой досады. Эта мелкая тварь пряталась, считая себя безопасной в чужих щупальцах.

— Плевать, — выдохнул Савелий. — Плевать на его прикрытия и глубины. Ищи человека, который не зассыт пробраться туда, где этот щенок думает, что спрятался. И давай вызывай наших S-ранговых. Пора показать ему, что его новая норка — просто чуть более удалённая от дома могила.

Он не дал помощнику времени для вопросов или возражений, просто сбросил вызов. План формировался в его голове с болезненной чёткостью, как кристалл, растущий в мочевом пузыре. Он не мог уже вести долгие войны на фронтах экономики или бюрократии. Но он мог оплатить одну короткую, хирургически точную операцию. Последний выстрел из оружия, которое система ещё не успела отобрать.

И почти сразу телефон завибрировал снова. Этот звонок был другим — не внутренним, а внешним, из мира, который ещё считал Савелия игроком, а не пациентом. Он взглянул на экран: «Поповы». Кирилл Александрович. Тот, чьи деньги уже уплыли в проект, как вода в песок, после того, что Александров назвал «аннулированием».

Савелий принял звонок, приготовившись к очередной порции гравия.

— Савелий, — голос Кирилла Александровича был спокоен, но в этом спокойствии была упругость хорошо натянутой струны, готовой сорвать пальцы. — Мне было крайне неприятно узнавать из третьих рук, что наши взаимные обязательства, как я понимаю, пересмотрены. Мы внесли существенные финансы. Они теперь не в проекте. Они, по сути, в воздухе. А я не люблю, когда мои активы летают без чёткого маршрута и пилота.

Савелий позволил себе короткую беззвучную усмешку. Попов говорил красиво, но смысл был прост: ты нас подставил, и теперь твоя задача — либо вернуть всё в строй, либо компенсировать. И компенсация будет не денежной.

— Кирилл Александрович, ситуация развивается не по моей единоличной воле, — начал Савелий, выбирая тон немного ниже, чуть более уставший, чем обычно. — Наблюдательный совет принял решение, о котором я узнал сегодня. Я сам оказался в положении, где мои инструменты… временно ограничены. Но я не считаю вопрос закрытым.

— Временно ограничены, — повторил Попов, и в его голосе появился лёгкий, почти медицинский интерес. — Это звучит как диагноз. Я не врач, Савелий, я бизнесмен. Бизнес не терпит неопределённости. И он не терпит, когда партнёры начинают терять контроль. Потому я предлагаю вам: придите добровольно. Обсудим выход. Пока ещё можно обсуждать. Пока ещё ваша… задница, — он произнёс это слово с неприкрытой, почти педагогической отчётливостью, — не подверглась нежелательному внешнему воздействию.