Одиночка. Том V (СИ) - Лим Дмитрий - Страница 5

Ситуация усугублялась тем, что мне срочно нужно было не просто поддерживать форму, а пройти башню и получить, наконец, специализацию. Но открывать разлом на охраняемой территории — в саду или, упаси боже, в тире — значило привлечь внимание не только Димы, но и его бдительных сотрудников.

Выйти же за периметр без сопровождения или веской причины было невозможно. Крог, хоть и не запирал меня на ключ, дал чёткие инструкции: любое перемещение — только с его ведома или с кем-то из его людей. Я оказался в золотой, высокотехнологичной и абсолютно душной клетке.

Мысль пришла неожиданно, когда я разглядывал из окна своего спартанского номера комплекс подсобных сооружений. Среди гаражей, складов и того, что выглядело как собственная котельная, мой взгляд уловил неприметную дверь в полуподвальный уровень отдельно стоящего кирпичного здания. Это напомнило мне старые бункеры или резервуары.

На следующий день, под предлогом ознакомления с устройством хозяйства на случай «а вдруг прорвёт трубу», я выпросил у Димы короткую экскурсию. Он, похоже, счёл это разумным и поручил одному из инженеров провести меня.

— А это у нас старый резервуар для воды, ещё с царских времён, — пояснил техник, открывая массивную стальную дверь с герметичным обтюратором. — Сейчас не используется, стоит на консервации. Толщина стен — метр с лишним кирпича и бетона. Сверху — два метра грунта и плита перекрытия гаража. Тишина абсолютная.

Я спустился по железной лестнице. Воздух был сухим и прохладным. Помещение цилиндрической формы диаметром метров десять и высотой около пяти оказалось пустым. Его стены, покрытые местами отслаивающейся краской, не имели окон. Единственный вход — та самая дверь. Акустика была мёртвой, звук гасился мгновенно. Моё сердце забилось чаще. Это было идеально. Изоляция — полная. Никаких датчиков, ибо смысла в них тут не было. А главное — никаких критических конструкций, которые можно было бы повредить. Только земля и толстенные стены.

План созрел мгновенно, но детали его реализации заставили крепко задуматься. Старый резервуар был идеален с точки зрения конфиденциальности и безопасности, но добраться до него, не оставив цифровых следов, было задачей со звёздочкой.

По периметру усадьбы, как я успел заметить, камеры висели чаще, чем листья на деревьях. Система, без сомнения, была умной, с датчиками движения и, возможно, даже тепловизорами. Пройти незамеченным днём — немыслимо. Ночью — ещё сложнее, ведь ночной режим для такой охраны обычно основной.

Всё упиралось в два момента: прямое наблюдение и логика системы.

Камеры смотрели на подходы, на двери, на периметр. Но следили ли они за дверью в неиспользуемый, законсервированный резервуар так же пристально, как за главным входом? И если кто-то уже находится внутри охраняемой зоны — не вызовет ли его исчезновение с радаров на десять минут больший переполох, чем его появление в слепой зоне?

Нужно было стать для системы фоном, ошибкой округления, цифровым призраком.

Мысль о навыке «стремительности» грела душу. С его помощью я мог бы, теоретически, промчаться от двери особняка до того самого полуподвального входа за какие-то секунды, оставив на камерах лишь смазанный, нечитаемый силуэт, который охрана могла бы списать на сбой, птицу или игру света.

Но для этого нужна идеальная траектория, знание мёртвых зон, и главное — уверенность, что в самый ответственный момент я не врежусь в стену или в садовника, вышедшего покурить в три ночи. Рисковать было нельзя.

Поэтому я начал рекогносцировку. Под видом прогулок по территории для «освоения и вдохновения» я не спеша обходил каждый угол, мысленно составляя карту. Вот гараж с внедорожниками, от его северного угла до куста сирени — семь метров, чистая прямая. От сирени до стены котельной — пять, но там фонарь.

Его датчик движения срабатывает с задержкой в секунду после пересечения луча — значит, нужно быть быстрее. Я высчитывал дистанции, засекал время патрулей (да, здесь они были: два человека с собаками, проходившие по чёткому маршруту каждые сорок минут) и изучал режим работы ламп освещения. Оказалось, в два ночи часть декоративной подсветки отключалась, создавая более глубокие тени.

Дверь резервуара, как я обнаружил при ближайшем рассмотрении, запиралась на простой механический замок — старый, но надёжный. Электроники нет, что было ключевым моментом.

Но чтобы открыть его, мне требовалось попасть в эту слепую зону, минуя камеры на подходе. Мои «прогулки» позволили выявить узкую полосу безопасности: если двигаться строго вдоль стены котельной, под козырьком её кровли, камера на южном фонаре теряла объект на последних трёх метрах. Именно там, в нише, скрывалась стальная дверь.

План был готов. Дождавшись ночи, когда патруль с собаками завершил свой круг и удалился в сторону главного дома, я вышел из своей комнаты. Внутренние камеры коридоров были известны — я просто не смотрел в их линзы, двигаясь естественно, как человек, решивший пройтись перед сном.

Вышел в сад. Система ночного освещения создала идеальный коридор теней вдоль моей запланированной трассы. Я замер, ощущая, как энергия навыка «стремительность» начинает заполнять мышцы — не физически, но как готовность, как сжатая пружина. И бросился.

Это был не бег. Это было мгновенное смещение пространства. Мир сжался в узкую трубку, звуки исчезли, остался лишь ветер, бьющий в лицо. Семь метров до сирени — и датчик движения фонаря лишь начал мигать жёлтым, когда я был уже далеко. Пять метров до стены — и я прижался к кирпичу, сливаясь с тенью.

Последние три метра вдоль котельной я сделал почти ползком, но скорость всё ещё была нечеловеческой. Замок. Слабый щелчок, давление на рычаг — и тяжёлая дверь, вопреки ожиданиям, открылась без скрипа. Я скользнул внутрь, закрыл её за собой.

Абсолютная темнота, тишина, сухой холод. Я стоял, слушая собственное дыхание, пока сердце не успокоилось. Здесь, в этом кирпичном коконе, я был свободен. Никаких камер, никаких Крогов, никаких гипотетических кошек. Только я и мой Разлом.

Екатерина Капризова. S-ранг. Гатчина

Катя стояла неподвижно, пока эхо от хлопнувшей двери не растворилось в тишине кабинета. Тяжесть их аргументов, холодная логика страха — всё это было теперь лишь фоном для огненной строки, выжженной перед её глазами.

Уничтожить. Десять дней. Её собственное сердце в качестве таймера. Всё её тонкое философствование о явлениях и экосистемах превратилось в чудовищную иронию. Она не натуралист. Она такой же охотник, как и те, кого он испарил. Просто её ошейник был невидим, а кнут — тиканье биологических часов.

Она не стала терять ни часа.

Наблюдение за территорией имений Крога, куда Громов удалился после инцидента с охотником, лишь подтвердило худшие опасения близняшек, но уже с приватным, смертельным уклоном. Попасть туда незамеченной было физически невозможно.

Любое вторжение, даже самое изощрённое, было бы расценено как акт агрессии. И тогда её миссия закончилась бы, не успев начаться: он бы не стал разбираться в намерениях. Он бы просто почистил зубы. Её единственным преимуществом было то, что он о ней не знал. Пока.

И тогда Катя приняла решение, в котором сошлись холодный расчёт и отчаяние загнанного в угол зверя. Она должна была перестать быть наблюдателем. Она должна была стать оружием, способным нанести один, но абсолютно гарантированный удар. Её жизнь была недостаточной ставкой; нужно было поставить всё. В тот же день она вернулась в Петербург.

Ей нужно было стать ещё сильнее, и её целью стал S-ранговый разлом.

Катя не стала мудрить. Она вломилась в S-ранговый разлом под Выборгом не как охотник, желающий нафармить разлом и получить кучу редких мана-камней, а как бульдозер.

Она дралась с мобами, как гопник в подворотне: грязно, беспринципно и с полной готовностью бить ниже пояса. Катя уничтожала тварей, ломала мини-боссов, не реагировала на свою команду.

Убивала всех сама, желая получить каждую каплю опыта. Это было изнасилование собственного потенциала.