Золотая жила - Минченков Александр - Страница 13

«Вот уж лихорадка золотая, вот уж обуяла всех окаянная!..» – иной раз то ли от восхищения, то ли от недовольства были слышны восклицания среди поисковиков и их хозяев.

Вразумив дальновидность Сибирякова в выгоде иметь резиденцию с обустройством потребных построек, золотоискатели взялись и за отводы земель при устье Бодайбо, также начав соперничество и делёжку берега Витима, примкнув к заявленному отводу купца Сибирякова. Каждый желал иметь свой выход к воде, дабы не набиваться к Сибирякову на аренду, не платить ему мзду. Своё есть своё! Своя контора, свои пристань, амбары и склады. При межевании береговой полосы особых споров не допускали, договаривались, не ущемляя интересы соседа.

Спустя время якуты, видя, как меняется положение у устья Бодайбо и на всём протяжении её долины, снялись и покинули обжитое место. Ушли вглубь тайги с табуном оленей и собаками вверх по течению Витима, разбив стойбище в нескольких десятках вёрст на одном из притоков реки. Вроде приток тот – речка Энгажимо. Но знал ли кто из якутов, что и этот кусочек сибирской долины они будут вынуждены покинуть. Их потеснят пришлые люди, занявшись рубкой леса и его сплавом до резиденции Сибирякова и других купцов. А также на Энгажимо найдут жёлтый металл и возьмутся мутить её воды промывкой золотосодержащих песков.

Удел якутов там, где чистые речки и ключи с рыбой, и тихая никем не потревоженная тайга, богатая дикими копытными животными, пушным зверем и дичью, ягодой, шишкой и кормами для оленей – ягелем и мхом. Одно успокаивало якутов – сбыт дикого мяса, рыбы, пушнины и собственной оленины не затруднится – резиденция не так уж далеко, зимой можно добраться оленями на нартах, а там, в лавках, на вырученные деньги или путём обмена можно восполнить запасы провизии, пороха и свинцовых зарядов, а равно ножей и ружей.

Но это будет потом. А пока здесь, на Витиме, у устья Бодайбо, всё так, как есть, – безмятежная тайга и три человека устанавливают столбы под земельный отвод на имя купца Сибирякова. А якуты с удивлением поглядывают на каждодневную суету прибывших людей. Недоумевали, чем увлечены русские люди? Вышагивают туда-сюда, прорубают меж деревьев и кустарника визиры, вымеряют удивительными штуковинами землю, прилегают к ним лицом, щурят глаза, пишут, чертят бумаги, и так изо дня в день.

Новицкий им раз пояснил, показав на Карпухина, мол, топограф рисует карту, не волнуйтесь, всё, что делается, не коснётся стойбища. Вроде и успокоил, но чутьё якутов подсказывало другое, и оно в дальнейшем их не подвело.

В ночлеге якуты троим русским не отказали, тем паче один чум пустовал. Примитивный кров обрёл жильцов, здесь место отдыха и свой очаг для приготовления пищи.

Земельный отвод под резиденцию получил название Стефано-Афанасьевский, так велел Сибиряков, если дойдёт до этого.

«Помни, Иван Данилович, – наказывал Сибиряков, – если обнаружите золото в речке Бодайбо, то отводу резиденции имя дай Стефано-Афанасьевский».

Почему так, Новицкий не уточнял.

Отвод представлял собой прибрежную границу вверх по течению Витима от устья речки Бодайбо на дистанцию ровно в одну версту и шириной сто саженей, где больше, где меньше. Столбы ставили по всему периметру из добрых стволов древесины. Карпухин тщательно делал промеры от береговой линии Витима, вносил их положение на абрис, столь потребный к подаче заявки на отвод.

Никита уставал от напряжённой и спешной работы, хотя и привлекли двух якутов для рытья ям под столбы и их установки. «Огненная вода» – водка, себя оправдала – работали они на совесть. Никита ошкуривал лесины, на каждой делал гладкие затёсы, на них вырезал ножом порядковый номер столба, дату и фамилию хозяина отвода – Сибиряков М.А. К этому он приноровился при установке отводов на речке Накатами. Много сил отнимала проходка визирных просек – столбы меж собой на всём протяжении должны чётко просматриваться, топор просил ежедневной заточки. Но и меж усердием выкраивал минуты воспользоваться тем или иным прибором Карпухина.

Якуты, что вызвались помогать Огородникову, с удивлением наблюдали, как Никита на ошкуренных столбах, сделав затёсы, старательно вырезал на них ножом цифры и буквы. Любопытство взяло верх, спросили:

– Зачем дерево царапаешь, знаки ковыряешь?

Никита деловито объяснял, мол, это столбы особые, означают, кто теперь хозяин полосы земли, прилегающей к Витиму, а посему они должны стоять с проставленными номерами и фамилией владельца.

– Так и наше стойбище в устье Бодайбо окружи столбами, это наша земля, старики наши первыми тута заняли, – просили якуты.

– Нет, того сделать никак не можно, на то власти, – Никита поднимал палец вверх и добавлял: – супротив будут, накажут за своеволие.

Якуты недоумевали: как так, пришлые люди столбят землю – и их не накажут, а если они столбами обозначат стойбище – попадут в опалу?

«Одним можно, другим неможно?..» – недоумевали таёжные аборигены.

В один из дней отужинав олениной, присели пить чай. Дым очага поднимался над чумом, а лизнув его, растворялся средь сосновых лап, и всё новые и новые порции едкой сизости непрестанно повторяли его витиеватое направление, придаваемое слабым ветерком. Огонь метал светящиеся золотистые искорки, чуть отделившись от горящей древесины, они тут же гасли. Костёр кидал отблеск света на лица Новицкого, Карпухина и Огородникова, они выглядели у них цветом чищенной меди.

Сумерки сгущались над стойбищем.

Новицкий, глядя на очаг, коснулся своего детства, как и чем занимались предки. Дед служил в казачьем полку, участвовал в Отечественной войне двенадцатого года, сражался с войсками Наполеона, отец – сибирский казак, занимал пост подъесаула. К казачьей службе батька приобщил и сына. Сложно в ученье, но осилил и дослужился до сотника.

Карпухина затронутая тема окунула в былые годы, и поделился прошлым временем. Детство и юные годы прошли иначе от казачьей жизни. Он из дворянского сословия, и отец с матушкой желали, чтобы сын поступил в привилегированное учебное заведение и получил достойное образование. Склонность проявил к географии и составлению карт, наблюдал за работой топографов, и страсть как захотелось вникнуть в это мастерство. Отец поддержал желание сына, и он закончил университет. Иван Фёдорович самостоятельно начал трудиться на Урале, побывал в Азии, а уж потом оказался в Иркутской губернии. Изыскания различной надобности, инструментальная съёмка, тригонометрические расчёты и картография заняли его целиком, и не жалел об избранной профессии. Совершенно случайно пригласили в поисковый отряд на далёкий водораздел реки Лены, и он не раздумывая согласился, это же новый, неисхоженный, неизведанный край, полный загадок, а значит, привлекательный и полон приключений.

Карпухин рассказал, как, будучи на Урале, он чуть было не утонул в болоте. Вроде и не особо глубокая трясина, а завяз крепко. Вонючая жижа так влачила вниз, будто кто с силой тянул за ноги, ужас охватывал душу, а разум просил о помощи, да где там, кругом ни души, только окружали встревоженные лягушки и болотные испарения. Но всё же выбрался, с трудом дотянувшись до ветки рядом стоявшего деревца, если б сломалась, оборвалась, вышла бы погибель. Местные жители тогда подметили, мол, не кто иной, как кикимора – злая маленькая горбатая старуха, пыталась увлечь молодого человека в своё царство, да ангел-хранитель не позволил – рядом оказался. А там хоть верь, хоть проверь, на самом ли деле кикимора взбесилась или иная неведомая тварь?

Никите вспомнилась Нюя, болото, где натерпелся страху, и он не замедлил озвучить эту историю собеседникам.

Однажды пошёл один на охоту на озёра, это четыре версты от села. Озёр несколько: одно, Тенгелилях, размером в две версты, и впадает в него ключ, а по обе стороны два малых, одно другого меньше. В водоёмах уток в сезон всегда можно было настрелять. Наступили ночью холода, самая пора охоты, успеть, а то днями снимутся, клином выстроятся и улетят на юг. Дошёл до озера, что самое меньшее, длиной в треть версты, приблизился к зеркалу воды, а в камышах кряканье. Подкрался и стрельнул по стае. Повезло, кучно легла дробь – четыре селезня оказались в котомке. Удача! Есть чем порадовать отца с матерью и сестру накормить, уж как она любила жареную птицу! Но тут внезапно погода сменилась, налетел ветер, собрал тёмные дождевые тучи, разразилась гроза. Молнии сверкали и метали десятки огненных стрел, будто облака сражались меж собою, иные пики достигали земли, от одной расщепило могучий кедр, он загорелся, но и тут же погас от сплошного ливня, падающего с небес. Громыхало и шумело, деревья чуть ли не клонит к земле, дождь вмиг Никиту промочил насквозь, а мощные порывы ветра пытались сбить юношу с ног. Возвращаться – продрогнешь, шагать местами по глинистой почве и скользкой траве – в таком кошмаре дело нешуточное, невозможное. Никита знал, в устье ключа впадающего в Тенгелилях стоит зимовье, скорее туда, укрыться, развести огонь в печурке, обсохнуть, переждать непогоду. Преодолев половину версты, Никита достиг лесной избушки. Она невелика и ветхая, но главное – кров над головой, вот и приют для путника, застигнутого врасплох ненастьем. Свои спички намокли, он отложил их в сторону, пошарил по полкам, нащупал спичечный коробок, взял в руку, потряс, спички отозвались шуршанием, и это придало радость. Имелось и несколько поленьев, ножом настругал лучинок, и вскоре в печке заиграли языки пламени, избушка задышала комфортом, а мокрый и уставший Никита обрёл тепло. Блаженство, когда тебя не тревожит непогода, не донимает сырой ветер, тебя защищают стены, пусть из не добротно возведённого крупного леса, а срубленные из неделовой древесины, всё же это зимовье, но в нём слышишь живое дыхание огня в печурке.