Любовь сильнее любой тьмы - Шелли Лана - Страница 2

«Нет. Только не так. Только не сегодня».

Рывок. Я взбиваю воду руками, бью ногами, рву тишину в клочья. Выныриваю — жадно, отчаянно хватаю воздух, но силы уже тают, пальцы немеют, и вода снова забирает меня. Вниз. Еще глубже.

Я знаю: ещё одна попытка — и всё.

Пытаюсь снова. Не получается. Тело тяжелеет, наливается свинцом, лёгкие горят. В глазах темнеет, сознание сворачивается. Я с трудом поднимаю взгляд вверх — туда, где свет, туда, где жизнь. Но руки больше не слушаются.

В глазах потемнело. Я перестала чувствовать пальцы. Мысли текли медленно: «Значит, вот оно. Нелепо. Глупо. Из-за кареты… кто это был? Почему?»

Я почти успокоилась. Почти приняла.

Внезапно меня бережно обвили чьи-то сильные руки и рванули вверх, прочь из ледяного плена. Я уже не могла открыть глаза — веки налились свинцом, сознание угасало, растворялось в темноте. Но сквозь пелену я чувствовала: меня вытаскивают, кладут на что-то твердое, холодное — камни набережной.

А потом — толчок. Ритмичный, резкий, настойчивый. Чьи-то ладони сдавили грудь, выдавливая воду, и следом — губы, тёплые, живые, прильнули к моим. Чужое дыхание ворвалось в лёгкие — первый глоток воздуха после вечности под водой. Ещё толчок. Ещё дыхание. Воздух пробивал путь, разрывал тишину, возвращал меня из небытия.

Я ощутила это всем телом: как отступает холод, как кровь снова бежит по жилам, как сердце, споткнувшись, начинает биться — сначала робко, потом всё громче, настойчивее. И вместе с первым ударом сердца в горле всколыхнулось что-то горькое, речное — и я закашлялась.

Берег. Солнце, бьющее по глазам. Кашель, рвущий горло. Вода выплескивалась из лёгких вместе с остатками паники и страха.

— Дыши, дыши…

Голос доносился будто сквозь вату. Я с трудом разлепила веки, но увидела лишь размытый силуэт, склонившийся надо мной. Черты лица ускользали, таяли в солнечном свете, словно их и не было.

Толпа сгущалась вокруг. Кто-то кричал про лекаря. Кто-то предлагал накинуть плащ. Я сидела мокрая, дрожащая, и смотрела, как вода стекает с подола в щели между камнями.

Спасителя не было. Исчез. Растаял.

— Как вы себя чувствуете? — спросили откуда-то справа.

Я открыла рот, чтобы ответить, но голова вдруг стала ватной, а звуки — далекими. Пульсирующая боль сдавила виски, и мир сузился до тёмной точки.

Глава 2

Сознание возвращалось медленно, выталкивая меня из темноты на поверхность легкими, бережными толчками. Первым ощущением было удивительное спокойствие и мягкость перины, в которой я утопала. Голова уже почти не болела. Та жуткая боль, которая сдавила виски перед тем, как я потеряла сознание, теперь превратилась в едва заметную пульсацию.

Глаза открылись сами собой. Надо мной старый, знакомый балдахин. Я дома. Уже хорошо.

Я села на кровать. Чувствовалась только легкая слабость, как после долгого сна. Я подошла к зеркалу. Волосы растрепались и упали на плечи. Лицо бледное, а в глазах застыл вопрос: это было на самом деле или мне всё приснилось?

В памяти всплывали обрывки: мокрая мостовая, крик ворона, лошади летящие прямо на меня, ледяная вода смыкающаяся над головой... А дальше — провал.

Я зажмурилась, пытаясь вспомнить хоть что-то еще. Кажется, руки — сильные, надёжные — подхватили меня и потащили вверх. Или голос? Нет, голос не помню совсем. Только тепло — вопреки ледяной воде. Чьё-то тепло, которое я чувствовала даже сквозь холод и страх. Но лицо того, кто спас меня, ускользало, словно его и не было. Осталось только смутное ощущение защиты.

С кухни донёсся свист чайника и запах свежей выпечки. Он сразу отвлек меня от всех тревог. Я накинула халат, кое-как собрала волосы и пошла на этот запах.

Маленькая кухня была залита утренним солнцем. За круглым столом у окна сидели две самые родные для меня женщины — Элли и тётя Глория. На подоконнике пышно цвели алые розы. Женщины пили чай, но не спеша, а словно застыв в тихой задумчивости. Их лица, бледные и осунувшиеся, с тёмными кругами под глазами, выдавали бессонную, тревожную ночь. Едва я переступила порог, тревога на их лицах растаяла, как утренний туман, уступив место солнечной радости.

— Флавия, милая!

Тётя Глория всплеснула руками — этот жест я помнила с детства. Именно так она всегда встречала меня, когда я, чумазая и довольная, вбегала в дом после того, как мы с соседскими мальчишками и девчонками лазили по деревьям в поисках драконьих гнёзд, пугали прохожих, нарядившись в приведений, или строили плот, чтобы доплыть до Забытого острова, — хотя плот тонул сразу у берега. Она никогда не ругалась всерьёз, только всплёскивала руками. И сейчас, несмотря на годы, всё повторилось: она мгновенно оказалась рядом, хотя только что сидела за столом, и я даже не заметила, как она преодолела это расстояние.

Её руки — тёплые, чуть шершавые от постоянной работы с землей и цветами — крепко обняли меня, прижимая к себе так, будто боялись снова отпустить. Я оказалась в облаке знакомых с детства запахов: сухие травы, которые всегда висели пучками в её комнате, легкая горчинка цветочной пыльцы, въевшаяся в кожу, и ещё что-то родное, неуловимое, что не имело названия, но безошибочно узнавалось как «запах дома».

— Ну как ты? — голос ее дрогнул, и я почувствовала, как напряглись ее плечи в ожидании ответа. — Как себя чувствуешь, девочка моя?

Я уткнулась носом ей в плечо. Глаза сразу защипало, я зажмурилась изо всех сил, чувствуя, как она меня обнимает, как любит.

— Всё хорошо, тёть, правда, — прошептала я, но голос меня подвел — сорвался, и пришлось сглотнуть, чтобы не расплакаться. — Я живая. Честное слово.

Глория чуть отодвинулась, но руки с моих плеч не убрала. Смотрела на меня пристально, своими светлыми, чуть слезящимися глазами, и в них было столько тревоги, что у меня сердце сжалось. Она будто боялась, что я сейчас возьму и исчезну.

Глория была уже немолода. В тёмных волосах, собранных в пучок, всё больше пробивалось седины. Но спина у неё всё ещё прямая, а руки твердые, умелые. Всю жизнь она проработала с цветами — в оранжереях, где тепло и пахнет землёй. Там, под её пальцами, распускались даже самые капризные бутоны. А ещё она растила цветы для моего маленького магазинчика.

Она была мне не просто тетей. Глория была настоящей матерью — единственной, кого я знала. Своих родителей я никогда не видела. Меня принесли в корзине и оставили у её двери, когда я была совсем крохой. Она могла отказаться, но не отказалась — вырастила как родную. Я никогда не называла её мамой вслух. Язык не поворачивался. Но она всегда ею была.

— Ну иди сюда, — сказала она и снова обняла меня, поцеловала в макушку. — Садись за стол. Сейчас чай пить будем. Элли, налей ей чая с чабрецом, он силы вернёт.

Говорила она спокойно, но я заметила: пальцы у нее дрожали, когда она поправляла на мне воротник. И моргала слишком часто — будто прятала слёзы.

Я села за стол, и Элли тут же подвинула ко мне чашку. Глаза у неё были огромные, на мокром месте.

— Спасибо, — улыбнулась я, взяла чашку и сразу потянулась за кексом. Пахло от него так, что слюнки текли.

— Флавия, мы так испугались! — голос у Элли дрогнул. — Если б ты... я даже думать боюсь.

— Но я же здесь, — я откусила кусочек. — Только вот... что случилось? Как я дома оказалась? Помню только воду, а дальше — пустота.

— Ты без сознания была, — тётя Глория налила себе чаю, и я заметила, как у неё слегка трясутся руки. — Лекарь приезжал, тебя на носилках принесли. Велел покой обеспечить и сказать ему, как очнёшься. Ему осмотреть тебя надо. Я в магазине побуду, сколько нужно, а ты отдыхай. Ты ещё слабая.

— Нет! — я даже чашку поставила. — Со мной всё хорошо. Я завтра выйду на работу. Честно, я прекрасно себя чувствую.

Тётя Глория посмотрела на меня долго, с прищуром. Взгляд говорил: «Ну-ну, поглядим».