Из 17 в 30. От врагов к влюбленным - Ли Эми - Страница 13

В итоге мы отбираем десять медуз-фонариков, множество картонных морских обитателей, рыболовную сеть, ракушки и вымпелы. Нори просила захватить воздушные шары, чтобы украсить ими фотобудку и сбросить их с потолка, когда объявят о начале выпускного бала, так что их мы забираем неприлично много. Иногда у нас возникают небольшие разногласия, например, салфетки какого оттенка синего смотрятся менее аляписто – аквамариновые или голубые. К тому же Реннеру взбрело в голову взять напрокат картонную фигуру «Челюсти».

Пока Реннер загружает в машину декор, я жду возле фургона, переминаясь с ноги на ногу, и обращаю внимание, как напрягаются под хлопковой футболкой его мускулистые руки. По моему виску скатывается капелька пота. Должно быть, от жары.

Вдруг у меня руке вибрирует телефон, и я отвожу глаза. Папа.

Странно, папа обычно не звонит мне напрямую, предпочитая обращаться к маме, будто я маленькая. Вопреки здравому смыслу я беру трубку.

– Алло?

– Шарлотта, это папа.

Забавно, когда поясняют очевидное, но, думаю, это из-за того, что мы почти не разговариваем.

– Привет, – отзываюсь я, надеясь, что он сразу перейдет к делу.

Мучительная пауза. Что-то случилось.

– Мама передала тебе, что я звонил?

– Да, прости, что не перезвонила – была очень занята школой и прочим.

– Да все в порядке. Слушай, не хочешь пообедать со мной в городе?

Голос неестественный, как у робота или будто он читает сценарий. Меня отвлекает Реннер, который, как в «Тетрисе», пытается впихнуть в фургон фигурку рыбы-клоуна. Если я сейчас же не вмешаюсь, он обдерет с нее краску.

– Э-э, я сейчас немного занята выпускным вечером, вряд ли я смогу. Может, летом? – предлагаю я из чувства вины. Может, мне нужно проявлять больше энтузиазма? Наверное.

– Как раз это я и хотел обсудить.

Реннеру наконец удалось втиснуть рыбу-клоуна, и он довольно вытирает грязные руки о джинсы.

– Шарлотта?

Я встряхиваю головой, чтобы сосредоточиться:

– Извини, но я правда не смогу выбраться в город до окончания школы.

– Ох, ну ладно, – отвечает он разочарованно.

Чувство вины гложет меня все сильнее, пока я не вспоминаю, как была убита горем, когда он исчез из моей жизни. Он пропустил почти все важные события – все праздники, выпускной в средней школе, когда я получила награду за свою работу в школьном сенате, все, кроме одного, саммиты «Модели ООН».

– Может, ты все скажешь по телефону?

– Я… я думаю, – тянет он, – мы с Александрой беременны.

Он произносит ее имя с такой фамильярностью, будто она часть нашей семьи. Как будто я с ней давно знакома и мы лучшие подруги.

– Беременны? – Я чуть не подавилась слюной. Папа ждет ребенка? От женщины, с которой встречается всего пару месяцев?

– Она должна родить в ноябре. Мы очень волнуемся.

Я столбенею, а он начинает рассказывать о мечтах Александры, как они будут жить в ее семейном доме у озера в Фэрфаксе, уютном городке в шекспировском стиле в получасе езды от Мейплвуда. О том, что, когда родится ребенок, он собирается приостановить свои проекты или, может быть, работать из дома у озера. Последнее заявление вводит меня в ступор: работа всегда была для папы на первом месте. Я вот никогда. И теперь он приостанавливает ее? Ради будущего ребенка?

– Также я подумал… мы с Александрой подумали, вдруг ты захочешь пожить летом в доме у озера. У нас есть свободная спальня, а пляж всего в минуте ходьбы.

Пожить с ними в доме у озера? Все лето? Совершенно нереально. Не в этой вселенной. Я бы поняла, пригласи он меня на выходные, и даже это было бы не в его характере. Но целое лето? С чего это он вдруг?

Реннер, загружающий вещи в фургон, бросает на меня обеспокоенный взгляд. Я отвожу глаза, уставившись на гравий под ногами, и вспоминаю все те годы, когда папа был далеко. Все те случаи, когда мне так хотелось, чтобы папа пришел, потому что все мои друзья были со своими отцами.

На глазах выступают слезы, но мне удается их сдержать. Я готова накричать на папу и сказать ему наконец все, что чувствую. Как несправедливо заявлять мне все это. Как я злюсь на него, что он пропустил все это время со мной, хотя каждый день будет проводить со своим новым ребенком, наблюдая каждое важное событие и участвуя в нем. Но все, что вырывается у меня, это:

– Папа, не знаю, я тебе перезвоню.

Пауза.

– Понимаю, что предлагаю все это в последнюю минуту. Я думал позвонить раньше, но мы хотели убедиться, что успеваем подготовить свободную комнату.

– Просто… не знаю, смогу ли приехать.

Снова пауза.

– Ну подумай и сообщи мне, хорошо, малыш?

– Хорошо.

Папа начинает бормотать, как я, должно быть, занята из-за окончания учебного года, но я почти его не слышу.

Раздается громкий кашель Реннера – этот зануда снова напоминает мне о своем присутствии. Он стоит прислонившись к фургону, брови нахмурены, как будто он беспокоится за меня. Вот уж ерунда! Он последний человек, кого я хотела бы видеть в минуту личного кризиса. Это уже перебор. Больше нет сил терпеть, и я импульсивно нажимаю «Завершить звонок».

Из-за своих вчерашних волдырей едва ковыляю к фургону, и Реннер чуть отступает, чтобы пропустить меня.

– Э-э, ты в порядке?

– Это папа. У него будет ребенок от девушки, с которой он встречается пару месяцев, – резюмирую я. Он и так слышал мой разговор.

Реннер устраивается на водительском сиденье:

– Э-э… я так понимаю, это не совсем хорошие новости?

Я пристегиваю ремень безопасности и целую минуту смотрю на лобовое стекло. Наконец глубоко вздыхаю:

– Не знаю. – Стыдно, что я не рада за него и Александру. Объективно я знаю, что ребенок – это радостная весть, но почему мне так плохо?

– Может, это будет весело – иметь младшую сестру или брата, – высказывает он предположение. – Тем более что ты единственный ребенок в семье.

– Мы с папой не разговариваем. Я даже не знакома с его девушкой, – обрываю я, надеясь, что он замолчит.

И он замолкает.

В спортзале никого, кроме меня. Реннер выгружает из фургона декор. Занятия начнутся только через час. Я размышляю, кому что поручить, когда придут остальные, и тут телефон снова вибрирует.

Папа: «Совсем забыл. Александра велела спросить, какой у тебя любимый цвет. Она в эти выходные хочет покрасить свободную комнату».

Пока я читаю сообщение, в голове мелькают образы детей, которых обнимают их папы. Которые души в них не чают. Почувствовав слабость, я нащупываю позади себя стену, опускаюсь на мат и закрываю лицо руками. Щеки намокли, а пальцы почернели от туши. От вида собственных рук начинаю рыдать уже всем телом.

Сквозь слезы смутно различаю, что Реннер тащит из кладовки старую, шаткую лестницу. Увидев мен, он резко останавливается:

– Я… э-э… могу уйти, если хочешь.

Настороженно смотрю на него, не утруждая себя тем, чтобы встать. Одной рукой Реннер трижды неловко похлопывает меня по плечу. Он никогда не прикоснулся бы ко мне, не будь я в столь отчаянном положении, что только усугубляет дело. Последнее, что мне нужно, – это утешение от Джей-Ти Реннера. Он и так видел слишком многое сегодня.

Когда меня снова начинают душить рыдания, он выходит из спортзала – на мгновение мне кажется, что навсегда, но вскоре возвращается с ворохом туалетной бумаги и бросает ее мне на колени.

– Спасибо, – выдавливаю я и начинаю прочищать нос.

Он ставит к стене лестницу и возвышается надо мной:

– Помочь подняться?

– Да.

Широко улыбнувшись, он резко тянет меня за руку, помогая встать. Мы в нескольких сантиметрах друг от друга, почти грудь к груди. Не думаю, что когда-либо была так близко к Реннеру. Дважды вдохнула его лимонный аромат – и вот я уже твердо стою на ногах. Замечаю золотое кольцо вокруг его радужки, пушистые ресницы, крошечный шрам в виде полумесяца над бровью, мягкие, почти пухлые губы.