Терновый венец для риага (СИ) - Арниева Юлия - Страница 15

— Понятно, — пробормотала я глухо, скорее для себя, перекатывая услышанное в голове, как перекатывают во рту горький корень, пытаясь определить его вкус. Осторожный, расчётливый вождь, который сначала думает, а потом рубит, и которого люди слушаются не из страха, а потому что он умеет кормить, платить и держать слово.

Мойра вперилась в меня выжидающе, комкая в руках несчастный фартук.

Я отвернулась обратно к окну. Снежинки за бойницей стали гуще, они уже не кружились, а падали косо, подхваченные ветром, и таяли на тёмном камне подоконника, оставляя крохотные мокрые пятна.

— Выбора у нас всё равно нет, — проговорила я тихо, наблюдая, как тает очередная снежинка. — Если я откажусь, они пойдут на штурм. Мы продержимся час, может, два, пока хватит смолы и камней. А потом всё кончится кровью или цепями, без разницы. Моих людей перебьют или снова обратят в рабов, и всё, что мы вытерпели окажется напрасным.

Я замолчала, потому что горло вдруг перехватило. За стенами башни ветер взвыл протяжнее, словно вторя моим мыслям.

Но в этом суровом мире клятвы, данные перед старыми богами, у священных камней, на виду неба и земли, имели вес тяжелее железа. Ритуал крови не был пустой церемонией, красивыми словами под звон кубков; это был договор, скреплённый самой сутью двух людей, и нарушение его несло не просто бесчестье, а проклятие рода, которого страшились даже самые отчаянные головорезы. Если Коннол из тех, кто чтит древние обычаи, а судя по тому, что он сам предложил этот обряд, он именно из таких, союз свяжет ему руки крепче любой верёвки.

А значит, я могу выторговать себе условия.

— Я приму его предложение, — произнесла я и криво, одним уголком рта, усмехнулась, чувствуя, как от напряжения сводит скулы, а в груди ворочается что-то тяжёлое и горькое, похожее одновременно на облегчение и на злость.

— Умная вы, госпожа, — выдохнула Мойра. — Умнее многих мужиков, что мне довелось на своём веку повидать.

— Иди, Мойра. Отдыхай, с дороги на тебе лица нет.

Она поклонилась и тихо, стараясь не скрипеть половицами, вышла, притворив за собой дверь.

Я одёрнула платье, пригладила короткие волосы, едва прикрывающие уши, отросшие после стрижки ровно настолько, чтобы можно было заправить за ухо непослушную прядь, и вышла в продуваемый сквозняками коридор.

Уна попалась мне почти сразу: она торопилась по лестнице с охапкой мокрого белья, прижимая его к груди обеими руками, и при виде меня замерла на ступеньке.

— Уна, брось это и слушай, — я перехватила её за локоть, не давая проскользнуть мимо. — Подготовь покои в южном крыле. Те, что за угловой комнатой, с большим камином. Вымойте полы, проветрите, выбейте пыль из тюфяков, застелите кровать чистым бельём, самым лучшим из того, что осталось в сундуках. Разожги камин, и позаботься, чтобы дрова были сухие, а не эта сырая дрянь, от которой больше дыма, чем жара. К вечеру там должен разместиться... — я запнулась на мгновение, подбирая слово, — ... гость.

Уна опешила, округлив глаза, и бельё в её руках съехало, грозя рассыпаться по ступеням, но она перехватила узел коленом и, справившись с замешательством, натянуто кивнула:

— Будет сделано, госпожа. А... что за гость, если не...

— Сделай, что прошу, — оборвала я мягко, но так, чтобы стало ясно: расспросы окончены.

Она кивнула ещё раз, уже послушнее, и заспешила прочь. Я проводила её взглядом, задержавшись на тёмном проёме коридора, ведущего в южное крыло.

Южные покои. Когда-то они, должно быть, отводились жёнам местных риагов или знатным гостям. Просторная комната, с добрым камином, в котором можно было сжечь целое бревно, и с окном, выходящим на долину, откуда в ясную погоду, по словам Бриджит, видна была излучина реки и кромка дальнего леса. Хорошие покои, достойные, но гостевые. Главную спальню башни, которую Уна и Мойра отмывали для меня от застарелой вони Брана, я уступать прибывшему мужчине не собиралась, посмотрим, так ли он жаждет равенства.

Во дворе всё ещё клубилась суета: люди затаскивали котлы со смолой от стен, стражники, неуверенно поглядывая на ворота, переминались с ноги на ногу, не зная, то ли продолжать караулить, то ли можно наконец разжать побелевшие от усилия пальцы на древках копий.

Орма я нашла у ворот. Он стоял, привалившись плечом к створке, и вполголоса переговаривался с Финтаном. При моём появлении оба замолкли на полуслове.

— Орм, — я подошла вплотную, так что пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо, иссечённое шрамом, обветренное, с запавшими от усталости глазами. — Я согласна на союз, но условия я озвучу Коннолу лично, и прежде чем он со своими людьми въедет в ворота этой башни, мы проведём ритуал у старого святилища, как велит обычай.

Орм выслушал, не перебивая, только желваки перекатывались под кожей, и медленно, одобрительно кивнул, будто я сказала именно то, что он сам хотел услышать.

— И ещё, Орм, — я понизила голос так, чтобы Финтан, отошедший на пару шагов, не разобрал слов за свистом ветра. — Ты единственный человек в этой башне, кто знал Коннола прежде. Я доверяю тебе, но если всё это окажется ловушкой... если он попытается обмануть меня до того, как мы дадим друг другу клятву на священных камнях...

Договорить он мне не позволил.

— Если кто-нибудь, — Орм произнёс это негромко, почти ласково, но от его голоса по спине прошёл озноб, — попытается тебя обмануть, госпожа, этот человек не доживёт до следующего рассвета. Клянусь памятью моего старого риага, которого я не сумел уберечь.

Он смотрел на меня в упор, и в глубине его глаз, за усталостью и въевшейся болью, горело что-то такое, отчего я поверила каждому слову, как верят не обещаниям, а железу в руке.

Я едва заметно качнула головой, принимая клятву, чувствуя её тяжесть, будто мне на плечи опустили невидимую кольчугу.

— Тогда вели седлать лошадей, — сказала я, натягивая перчатки из грубой кожи. — Мы выезжаем.

Лошади ступали осторожно, пробуя копытами подмёрзшую грязь тракта, и моя серая кобыла то и дело фыркала, мотая головой, недовольная колючим ветром, который швырял ей в морду горсти ледяной крупы. Я сидела в седле прямо, вцепившись в поводья так, что окоченевшие пальцы в грубых перчатках почти не гнулись, и смотрела вперёд, туда, где дорога, петляя вдоль реки, ныряла за пологий, голый холм.

Нас было немного. Орм ехал по правую руку, мрачный и молчаливый. Финтан держался чуть позади, положив ладонь на рукоять меча. Ещё четверо воинов замыкали нашу маленькую процессию, и по их напряжённым спинам, по тому, как рыскали по сторонам их настороженные взгляды, я видела: каждый из них ждал подвоха, засады, свиста стрелы из-за голых кустов.

Мы проехали мимо древнего межевого камня, вросшего в землю по самые стёршиеся письмена, мимо развалин овечьего загона, от которого остались только два покосившихся столба да кучка замшелых камней, мимо одинокого дуба, раскинувшего над дорогой корявые ветви, чёрные и голые, как обугленные кости. Половина пути осталась позади, когда Орм вдруг натянул поводья и, прищурившись, вперился вдаль.

— Едут, — буркнул он коротко.

Я привстала в стременах, заслоняя глаза ладонью от ветра. Из-за холма, там, где тракт делал плавный поворот, выдвигалась группа всадников. Сначала они казались просто тёмной россыпью точек на сером полотне неба, но с каждым ударом сердца точки обретали очертания: лошадиные головы, покачивание копий, тусклый блеск кольчуг. Я насчитала восемь, может, десять человек. Они ехали плотным строем, не торопясь, но и не мешкая, с уверенной размеренностью, которая отличает бывалых воинов от суетливого ополчения.

Финтан за моей спиной зашипел сквозь зубы и подался вперёд, рука его легла на эфес плотнее. Я покосилась на Орма, тот сидел в седле неподвижно, только чуть сощурились глаза, прикидывая расстояние и расположение чужих всадников.

Но тут от отряда отделился один всадник. Он выехал вперёд, пустив коня мягкой рысью, и направился прямо к нам, в то время как остальные придержали лошадей и замерли на гребне холма тёмной, неподвижной цепочкой. Конь под ним был хорош — вороной, крупный, с широкой грудью и густой гривой, которую трепал ветер, — и двигался с породистой мощью, какую не купишь ни за какое серебро, а только вырастишь, выкормишь лучшим овсом с жеребячьего возраста.