Терновый венец для риага (СИ) - Арниева Юлия - Страница 16

Он приближался, и я невольно подалась вперёд, жадно вглядываясь, пытаясь разобрать черты лица, скрытые тенью капюшона. Тёмно-зелёный плащ, подбитый волчьим мехом, сидел на широких плечах ладно, как влитой, и по тому, как свободно и уверенно человек держался в седле, по тому, как небрежно лежала его левая рука на луке, а правая спокойно покоилась на бедре, далеко от оружия, было видно: он не боялся. Ни нас, ни наших мечей, ни этой встречи на пустой, продуваемой ветрами дороге.

Когда между нами осталось не больше десяти шагов, всадник осадил коня и откинул капюшон.

Ветер тут же вцепился в его тёмные, густые волосы. Его лицо... я приготовилась увидеть что угодно: грубые, рубленые черты ветерана, покрытые шрамами, или самодовольную смазливость баловня судьбы, но то, что я увидела, заставило меня на мгновение забыть, зачем я здесь.

Скулы высокие, резко очерченные, из тех, что придают лицу хищную, волчью породистость. Нос прямой, с едва заметной горбинкой, говорившей о том, что его когда-то сломали и не слишком заботились о том, чтобы вправить ровно. Подбородок тяжёлый, упрямый, с ямочкой посередине, тронутый тёмной, аккуратно подстриженной щетиной. Брови густые, сведённые к переносице в выражении сосредоточенного внимания. А глаза... глаза были серые, холодные, цвета зимнего неба перед снегопадом, и смотрели они прямо на меня с таким спокойным, цепким интересом, от которого по загривку прошёл неприятный холодок, не имевший никакого отношения к зимнему ветру.

Он осмотрел меня так же внимательно и неторопливо, как я осматривала его, и в серых глазах мелькнуло что-то, что я не сумела прочитать — не удивление, не разочарование, скорее пересчёт ожиданий, будто то, что он увидел, не совпало с тем, что ему описали, и сейчас он прикидывал, лучше это или хуже.

А потом он улыбнулся.

Улыбка у него оказалась такой, от которой у женщины послабее дрогнули бы колени, а у той, что поумнее, сжались кулаки. Не открытая, мальчишеская ухмылка, которая обезоруживает простодушием, а медленная, начинающаяся с одного уголка рта и перетекающая на другой, обнажая ровные белые зубы, и от неё суровое лицо вдруг преображалось, теплело, становилось почти обаятельным и сразу делалось понятно, как этот человек ведёт за собой людей: не только мечом, но вот этой самой проклятой улыбкой, от которой хочется верить, что всё будет хорошо.

Я не поплыла. Внутри что-то дрогнуло, отметило, зафиксировало, но тут же было задавлено холодной, расчётливой частью сознания, которая за последние недели научилась смотреть на людей как на фигуры в шахматной партии: ценные и опасные.

— Киара, дочь Фергуса, — произнёс он, и голос его оказался именно таким, каким описала его Мойра, с чуть хрипловатой бархатистостью, будто он всю ночь просидел у костра, вдыхая дым. — Я Коннол, сын Аода. Рад, что ты согласилась встретиться.

— Коннол, сын Аода, — отозвалась я. — Рад ты или нет, а прежде чем мы поедем к камням и свяжем себя клятвой, тебе придётся выслушать мои условия.

Улыбка его чуть угасла, но сделалась внимательнее, серьёзнее, словно он убрал с лица красивую маску и обнажил то, что было под ней: жёсткий, цепкий ум.

— Говори, — он чуть наклонил голову.

Я тронула поводья и шагом направила кобылу чуть в сторону от дороги, туда, где на обочине, среди побитой инеем травы, лежал поваленный ветром ствол старой ольхи. Коннол без слов направил коня следом. Мы остановились на расстоянии вытянутой руки друг от друга, достаточно близко, чтобы говорить, не повышая голоса, и достаточно далеко от наших людей, чтобы никто не услышал ни слова.

— Итак, — начала я, и голос мой зазвучал твёрже, чем я от себя ожидала. — Если мы смешаем кровь перед богами, мы станем мужем и женой, но не господином и служанкой. Ни ты мне хозяин, ни я тебе покорная жена. Мы равны. В правах, в голосе, в решениях. Если тебе это не по нраву, скажи сейчас, и мы разъедемся, не тратя крови понапрасну.

Он не перебивал, только чуть сузил глаза, и я поняла, что он не просто слушает, а взвешивает каждое моё слово, как менялы взвешивают серебро, проверяя, не подмешана ли медь.

— Все дела, все решения, касающиеся туата, мы обсуждаем за закрытой дверью, вдвоём, прежде чем выносить их на люди, — продолжила я, чувствуя, как от морозного воздуха саднит горло. — Ни ты, ни я не отменяем приказов друг друга на глазах у подданных. Если мы не согласны, мы спорим наедине, хоть до хрипоты, хоть до утра, но перед людьми мы стоим единой стеной. Разногласия между риагами — это щель в крепостной стене, в которую первым делом ударит враг.

Коннол еле заметно кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Далее, — я выпрямилась в седле, хотя спину ломило от холода и усталости. — Ты не смеешь унижать меня, ни словом, ни жестом, ни при ком: ни при воинах, ни при слугах, ни наедине. Я женщина, и я знаю, как в этом мире мужчины обращаются с жёнами, когда двери закрываются и свидетелей нет. Со мной так не будет. Я обещаю тебе то же: уважение, открытость и честность, пока ты заслуживаешь их. Если один из нас нарушит это слово, союз наш потеряет силу, а нарушивший потеряет честь.

Ветер усилился, бросив мне в лицо пригоршню снежной крупы. Я сморгнула и закончила:

— Мои люди, те кто верой служил мне в башне, остаются под моей рукой. Я не отдам их тебе, они свободны, и я отвечаю за них, как ты отвечаешь за своих. Это мои условия, Коннол. Все.

Молчание между нами повисло, как натянутая тетива. Я слышала, как за моей спиной фыркнула лошадь Финтана, как где-то далеко прокричала ворона, как шумит ветер в голых ветвях придорожных ив, и каждый из этих звуков отдавался в ушах с неестественной, пронзительной ясностью, какая бывает только в моменты, когда решается судьба.

Коннол смотрел на меня долго. Серые глаза не отпускали, и в них я не видела ни насмешки, ни снисходительной жалости, с которой сильные мужчины глядят на женщин, вообразивших себя равными. Он смотрел на меня так, как смотрят на крепость, которую собирались штурмовать, а обнаружили, что ворота открыты и внутри не враг, а союзник.

— Согласен, — произнёс он наконец, без оговорок и хитрых уточнений. — По каждому пункту, Киара. Мне не нужна жена, которую придётся ломать, я такое насмотрелся при чужих дворах, и ничего, кроме крови и ненависти, из этого не выходило. Мне нужна та, с кем можно стоять спиной к спине, когда полетят стрелы. И судя по тому, что ты сделала с Браном, имея горсть рабов и кухонный нож, — тут уголок его рта дрогнул в той самой опасной улыбке, — стоять с тобой спиной к спине я готов.

— Тогда едем, — сказала я, собирая поводья. — До темноты я хочу вернуться в башню.

Я потянула повод, разворачивая кобылу, и в этот момент Коннол неожиданно спешился. Одним слитным, быстрым движением он соскочил с коня, в два шага оказался рядом с моим стременем и протянул руку, ладонью вверх.

— Позволь.

Я замерла, не понимая. Потом сообразила: подпруга на моём седле ослабла за дорогу, и кобыла, почуяв мою усталость, стала подленько переступать, грозя сместить седло набок. Он заметил то, чего не заметила я сама. Одной рукой он ловко подтянул ремень, другую протянул мне, чтобы помочь утвердиться в седле, пока лошадь переминалась.

Я не успела ни отстраниться, ни обдумать, как моя рука легла в его ладонь, и я почувствовала... его горячую кожу, словно внутри него пылала печь. Хватка оказалась крепкой, но при этом он держал меня бережно, с осторожной, почти нежной твёрдостью, с какой берут хрупкую, дорогую вещь.

Мгновение длилось дольше, чем полагалось. Он помог мне выровняться в седле, убедился, что я сижу крепко, и отпустил. Пальцы разжались неохотно, или мне показалось, что неохотно, и он отступил, легко вскочил в своё седло и развернул коня к дороге, будто ничего не произошло. Но ладонь моя ещё долго хранила след его тепла, горячий отпечаток, который не желал остывать, сколько бы я ни сжимала поводья.

Мы поехали бок о бок, молча. Его люди на холме пришли в движение и потянулись следом, держась на расстоянии, и наши, повинуясь кивку Орма, пристроились позади, так что мы с Коннолом оказались впереди, рядом, как два вождя, ведущие объединённый отряд. Не знаю, случайно так вышло или он нарочно выстроил этот порядок, но выглядело это красноречивее любых слов: он показывал своим воинам, кто будет ехать рядом с ним, когда ритуал свершится.