Инженер из будущего (СИ) - Черный Максим - Страница 12

— Наталья, — сказал Максим, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Я хочу вам сказать…

Она подняла на него глаза.

— Что, Максим?

— Я… — он запнулся. Слова давались тяжело. В его времени всё было проще — написал сообщение, позвонил, договорился о свидании. А здесь, глядя в эти глаза, он терялся. — Я очень рад, что встретил вас. И Ванятку. Вы для меня… стали близкими.

Она покраснела, опустила глаза.

— Вы хороший человек, Максим. Добрый. Надёжный. Нам с Ваней таких не хватало.

— Я буду рядом, — сказал он. — Если вы позволите.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась.

— Позволю.

Он протянул руку, и она вложила в неё свою ладонь. Маленькую, мозолистую, тёплую. Он поднёс её к губам и поцеловал. Она вздрогнула, но руку не отняла.

— Максим…

— Наташа.

Она улыбнулась новому, непривычному обращению.

— Меня так никто не называл. Только мама в детстве.

— А я буду, — сказал он. — Если хочешь.

— Хочу.

Они сидели, держась за руки, и молчали. В этом молчании было больше, чем в любых словах. Максим чувствовал, как от неё исходит тепло, как их дыхание сливается в ритме, как мир вокруг перестаёт существовать.

— Я боялась, — прошептала она. — После смерти мужа боялась всех мужиков. Думала, все как один — только своего хотят. А вы другой. Вы… настоящий.

— Я не святой, — усмехнулся Максим. — Я тоже хочу. Но не только. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы Ваня вырос хорошим человеком. Чтобы у вас было всё.

— У нас уже есть, — она посмотрела на спящего сына, на него, на этот бедный, но чистый дом. — Вы есть.

Он привлёк её к себе, и она прильнула, уткнувшись лицом ему в грудь. Он гладил её по голове, вдыхал запах волос — пахло дымом, хлебом и чем-то неуловимо родным.

— Страшно мне, Максим, — прошептала она. — Вдруг вы уйдёте? Вдруг Силантий напакостит? Вдруг председатель передумает?

— Не уйду, — твёрдо сказал он. — И Силантия не бойся. Я его не боюсь. И председатель не передумает. Я сделаю так, что без меня мастерская встанет. Тогда он меня никуда не отпустит.

Она подняла голову, посмотрела на него с надеждой.

— Правда?

— Правда.

Он поцеловал её в лоб. Она закрыла глаза, и по щеке скатилась слезинка.

— Я так устала одна, — прошептала она. — Так устала…

— Теперь не одна.

Они сидели так долго, пока лучина не догорела и в избе не стало совсем темно. Тогда Максим встал.

— Поздно уже. Мне пора. Завтра на работу.

— Оставайтесь, — тихо сказала она. — Место есть. Ваня на печи спит, я на лавке лягу, а вы на кровати…

— Нет, — он покачал головой. — Не сейчас. Рано ещё. Я пойду.

Она не настаивала. Только взяла его за руку на пороге.

— Придёте завтра?

— Обязательно.

Он вышел в ночь. Мороз усилился, звёзды горели ярко, как алмазы. Максим шёл по скрипучему снегу и улыбался. Впервые за всё время, что он здесь, он чувствовал, что жизнь налаживается. Что есть ради чего просыпаться по утрам. Что есть к кому возвращаться вечером.

У дома Дорофеича его ждал старик.

— Ну что, Сергеич, загулял? — спросил он с хитрой усмешкой.

— В гостях был, — ответил Максим.

— У Наташки?

— У неё.

Дорофеич покивал, попыхивая самокруткой.

— Баба она хорошая. Правильная. Ты её не обижай.

— Не обижу, — пообещал Максим.

— Ну, и ладненько. Спи давай. Завтра снова вкалывать.

Максим забрался на сеновал, укрылся тулупом и долго смотрел в темноту, вспоминая сегодняшний день. Запах машинного масла и ржавчины. Тарахтение ожившего двигателя. Удовлетворение от сделанной работы. И её глаза. Тёплые, доверчивые, родные.

Он заснул с улыбкой, и впервые за долгое время ему ничего не снилось. Просто крепкий, спокойный сон человека, который знает, зачем просыпаться завтра.

Неделя пролетела как один день. Максим вставал затемно, завтракал тем, что оставлял Дорофеич, и бежал в мастерскую. Работы было невпроворот, но она приносила удовольствие. Впервые за долгое время он занимался делом, которое любил — чинил технику, возвращал к жизни мёртвые механизмы, налаживал, регулировал, улучшал.

Федотыч оказался мужиком бестолковым, но старательным. Он не понимал и половины того, что делал Максим, но выполнял любые указания с удивительным усердием. Таскал тяжёлые детали, подавал инструменты, чистил, мыл, смазывал. И главное — не пил. Держался изо всех сил, хотя видно было, как трясутся руки и как тоскливо он поглядывает в сторону сельмага.

К концу недели в мастерской произошли разительные перемены. Пол был выметен и даже выскоблен, стены подправлены, окна вымыты так, что в них лился солнечный свет. Инструмент лежал на верстаке в идеальном порядке — молотки к молоткам, ключи к ключам, зубила к зубилам. Федотыч смастерил несколько деревянных ящиков, и Максим рассортировал все запчасти: болты, гайки, шайбы, подшипники, прокладки — всё было подписано и разложено.

Техника тоже оживала. Первый «Фордзон» после замены свечей и проводов (председатель привёз из города, как и обещал) работал как часы. Второй «Фордзон» Максим собрал практически заново, используя детали из найденных запасов. Двигатель «СТЗ» после расточки цилиндра и замены поршня тоже завёлся, хоть и дымил пока сильно — надо было притереться.

Особой гордостью Максима стала полуторка. Он решил, что списывать её рано. Рама оказалась целой, мосты — в порядке, коробка передач — живая. Двигатель разобрали полностью, промыли, прочистили, заменили прокладки, притёрли клапана. Федотыч смотрел на это с благоговейным ужасом.

— Ты колдун, что ли? — спросил он, когда Максим, собрав двигатель, впервые провернул коленвал рукояткой. — Откуда ты всё это знаешь?

— Книжки читал, — отмахнулся Максим. — И практика.

— Какая практика? Ты ж молодой совсем…

— Было дело.

Федотыч не лез с вопросами. Видимо, решил, что если парень работает как чёрт и не пьёт, то остальное не важно.

Курьёз случился в пятницу.

В мастерскую пришли колхозники — притащили сломанную сеялку. Сеялка была древняя, ещё конная, вся ржавая и перекошенная. Мужики, которые её притащили, смотрели на Максима с надеждой и сомнением.

— Федотыч говорил, ты тут главный по технике, — сказал один из них, пожилой, с окладистой бородой. — Сеялка наша сломалась. Зубья погнуло, колёса не крутятся. Посевная скоро, а без сеялки — как без рук.

Максим осмотрел агрегат. Картина была печальная: погнуты не только зубья, но и рама повелась, подшипники рассыпались, колёса болтались.

— Долго она у вас так работала? — спросил он.

— Да лет десять, поди, — вздохнул бородатый. — Ещё при НЭПе купили. Чинили, как могли. А тут совсем развалилась.

Максим прикинул объём работ. Раму надо править, зубья менять, подшипники новые точить, колёса перебирать. Дня три, не меньше.

— Оставляйте, — сказал он. — Попробую.

Мужики ушли, а Максим принялся за сеялку. Он разобрал её до последнего винтика, разложил детали по ящикам, прикинул, что можно использовать, что надо выкинуть. Самое сложное было с зубьями — они представляли собой кованые стальные стержни, погнутые в разные стороны.

— Федотыч, — позвал он. — У нас есть кузница?

— Есть, за мастерской. Только кузнец наш, дядя Гриша, помер год назад. С тех пор не топили.

— А уголь?

— Уголь есть. И меха работают.

— Пошли глянем.

Кузница оказалась небольшой, но добротной. Горн, меха, наковальня, бадья с водой. Всё в пыли и паутине, но вполне рабочее. Максим осмотрел инструмент — молоты, клещи, зубила. Всё на месте.

— Растопим, — решил он. — Зубья греть и править надо.

Федотыч развёл огонь, заработал мехами. Угли разгорелись жарко. Максим сунул в горн первый зуб, подождал, пока металл нагреется до малинового свечения, вытащил клещами и начал править на наковальне. Удары молота ложились точно, металл поддавался, возвращая первоначальную форму.