Инженер из будущего (СИ) - Черный Максим - Страница 13

Он увлёкся. Зуб за зубом, удар за ударом. Федотыч поддувал мехами, подавал воду, смотрел с восхищением.

— Ишь ты, и кузнец, оказывается, — бормотал он. — Золотые руки, ей-богу.

К обеду все зубья были выправлены. Максим отложил молот, вытер пот. Руки гудели, спина ныла, но он был доволен. Сеялка оживёт.

— Передохни, — сказал Федотыч. — Я схожу, похлёбки принесу из столовой.

Он ушёл, а Максим остался один. Присел на чурбак, оглядел кузницу. Вдруг взгляд его упал на какой-то предмет в углу, присыпанный угольной пылью. Он подошёл, разгрёб — и обомлел.

Это был паровой молот. Небольшой, настольный, но настоящий паровой молот. Ржавый, закисший, но целый. Рядом валялись какие-то детали, похожие на части паровой машины.

— Ничего себе, — прошептал Максим. — Вот это находка.

Он понял, что если этот молот оживить, то работать станет в десять раз легче. Правда, для него нужен пар, а значит — котёл и топка. Но это решаемо.

Вернулся Федотыч с миской дымящейся похлёбки. Максим ткнул пальцем в находку.

— Откуда это?

— А, — Федотыч махнул рукой. — Ещё до революции привезли. Хотели мастерскую паровую ставить, да не срослось. Деньги кончились, потом война, потом революция. Так и валяется.

— Можно это восстановить?

Федотыч посмотрел на него с удивлением.

— Ты и с паром умеешь?

— Разберусь, — усмехнулся Максим. — Это же проще, чем двигатель внутреннего сгорания.

Федотыч покачал головой.

— Ну, ты даёшь, парень. Ладно, давай ешь, а то остынет.

Максим поел, и они вернулись к сеялке. К вечеру она была собрана, отрегулирована, колёса крутились легко, зубья стояли ровно. Мужики, пришедшие забирать, только ахали.

— Ну, спасибо, парень! — бородатый тряс руку Максиму. — Век не забудем. Ты заходи к нам, если чего надо. Мы в долгу не останемся.

— Работа такая, — улыбнулся Максим. — Обращайтесь, если что.

Они укатили сеялку, а Максим почувствовал такую усталость, что еле держался на ногах. Федотыч заметил это.

— Иди домой, Сергеич. Завтра воскресенье, отоспишься. Я сам тут приберу.

Максим кивнул, натянул ватник и вышел. На улице уже стемнело, звёзды высыпали на небе. Он побрёл к дому Дорофеича, но, проходя мимо избы Натальи, остановился.

В окнах было темно. Видимо, уже легла. Он постоял минуту, глядя на тёмные стёкла, вздохнул и пошёл дальше. Не будить же её, в самом деле. Да и сам он сегодня — ни рукой, ни ногой. Завтра увидит.

Дорофеич уже спал. Максим тихо пробрался на сеновал, скинул одежду, залез под тулуп. Сено кололось, пахло сухой травой и мышами. Он закрыл глаза и провалился в сон почти мгновенно.

Сколько он проспал, неизвестно. Сквозь дрёму он почувствовал какое-то движение, шорох, запах… знакомый запах. Открыл глаза.

В темноте, в проёме двери на сеновал, стояла Наталья. Лунный свет падал на неё, и она казалась призраком, видением. На ней была только длинная рубаха до пят, накинутый на плечи платок и валенки на босу ногу.

— Наташа? — прошептал Максим, думая, что спит. — Ты как здесь?

Она шагнула внутрь, прикрыла за собой дверь.

— Дверь была не заперта, — тихо сказала она. — Дорофеич спит, я тихо прошла.

— Но зачем? — он приподнялся на локте, всё ещё не веря своим глазам.

Она подошла к нему, опустилась на колени рядом с сеном.

— Соскучилась, — просто сказала она. — Ждала тебя сегодня. Ужин готовила. А ты не пришёл. Я думала, может, случилось что. Потом смотрю — ты мимо прошёл. Я в окно видела. И не зашёл. Обидно стало.

— Поздно было, — сказал Максим. — Думал, ты спишь.

— Я не спала. Ждала.

Она смотрела на него в упор, и в лунном свете глаза её блестели. Максим протянул руку, коснулся её щеки. Кожа была холодной — замёрзла, пока шла.

— Простынешь ведь, — сказал он.

— С тобой согреюсь.

Она скинула платок, стянула валенки и, откинув край тулупа, скользнула к нему под бок. Тело её было холодным, дрожащим, но руки уже обвивали его шею, губы искали его губы в темноте.

Максим забыл про усталость. Всё исчезло — мастерская, трактора, сеялки, председатель, Силантий. Осталась только она, её тепло, её запах, её руки.

Он поцеловал её, и она ответила жадно, нетерпеливо, словно ждала этого всю жизнь. Рубаха мешала, путалась, и они вдвоём стянули её через голову, отбросили в сено. Её тело в лунном свете казалось фарфоровым — белая кожа, тёмные соски, тёмный треугольник внизу живота.

— Какая ты красивая, — выдохнул Максим.

Она ничего не ответила, только прильнула сильнее, прижимаясь всем телом.

Сено кололось, впивалось в спину, в бока, но они не замечали. Его руки гладили её спину, ягодицы, бёдра, она выгибалась под его ладонями, тихо постанывая. Когда он вошёл в неё, она вскрикнула и закусила губу, чтобы не разбудить старика.

Они двигались в такт, медленно, потом быстрее, потом почти бешено. Сено летело во все стороны, соломинки прилипали к влажной коже, но им было всё равно. Мир сузился до размеров этой тесной каморки, до их тел, сплетённых в одно, до их дыхания, срывающегося на стоны.

Она кончила первой — вдруг выгнулась, впилась ногтями в его плечи и замерла на мгновение, а потом обмякла, тяжело дыша. Он кончил следом, с хриплым выдохом уткнувшись лицом в её плечо.

Они лежали, не в силах пошевелиться. Сено впивалось в нежную кожу, и Наталья вдруг тихо засмеялась.

— Чего ты? — спросил Максим, всё ещё не отдышавшись.

— Сено, — прошептала она. — Везде сено. Колется, зараза. У меня теперь вся спина в соломе.

Он тоже засмеялся, прижимая её к себе.

— Прости, не подумал.

— Ничего, — она поцеловала его в шею. — Это даже хорошо. Запомнится.

Они помолчали, лежа в темноте. Где-то за стеной завозился Дорофеич, и Наталья прижала палец к губам. Максим кивнул. Старик поскрипел, покашлял и затих.

— Слушай, — прошептала она, когда опасность миновала. — В следующий раз лучше у меня. На кровати. Там мягко и сена нет.

— Договорились, — улыбнулся он в темноте.

Она помолчала, потом заговорила снова, уже серьёзно:

— Максим, переезжай ко мне.

Он замер.

— Что?

— Переезжай ко мне. Жить. У меня дом, есть где спать. Ванятка к тебе привык, я… — она запнулась. — Я без тебя уже не могу. Каждый вечер жду, приглядываюсь в окно. А ты к Дорофеичу уходишь. А я одна. Да и ему, старику, легче будет без тебя. Он ведь уже привык один, а тут ты его стесняешь.

Максим молчал, переваривая. Предложение было неожиданным, но… правильным. Он и сам думал об этом, но не решался предложить.

— Ты уверена? — спросил он. — Вдруг люди осудят? Вдова, живёт с мужиком без венца…

— А плевать, — твёрдо сказала она. — Я не одна такая. Вон, у Петровны тоже мужик живёт, и ничего. Главное, чтобы работал и не пил. А ты работаешь. И не пьёшь.

Он усмехнулся.

— Логично.

— Ну так что? — она приподнялась на локте, глядя на него в упор. — Переедешь?

— Перееду, — сказал он и поцеловал её в нос.

Она взвизгнула от радости, но тут же прикрыла рот ладошкой.

— Тихо ты, — засмеялся Максим. — Дорофеича разбудишь.

— А пусть, — шепнула она. — Всё равно завтра узнает. Скажу ему: так и так, забираю твоего племянника к себе.

— А Ванятка?

— Ванятка будет счастлив. Он у тебя на шее висит, как только ты приходишь. Дядя Максим то, дядя Максим это. Я даже ревную иногда.

— Не ревнуй, — он погладил её по щеке. — На всех хватит.

Она снова прильнула к нему, и они лежали молча, глядя в потолок, где сквозь щели пробивался лунный свет.

— Максим, — позвала она тихо.

— М?

— А можно я ещё немного полежу? Уходить не хочется.

— Лежи, сколько хочешь.

Она прижалась сильнее, и вскоре Максим почувствовал, что дыхание её стало ровным — уснула. Он улыбнулся в темноте и тоже закрыл глаза.

Проснулись они от того, что за стеной завозился Дорофеич, закашлял, зашаркал валенками. Наталья вскочила как ужаленная.

— Ой, мамочки, светает! — зашептала она, лихорадочно натягивая рубаху. — Надо бежать, пока старик не вышел.