Подснежники (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 7

Девочка наблюдала за всем этим с удовольствием, явно развлекаясь. А вот былинный богатырь так и стоял с приоткрытым ртом, хлопая длинными соломенными ресницами.

— Ты кто? — спросил парня в кольчуге подполковник Приходько.

— Саня, — ответил тот просто.

— С какой целью прибыл сюда? — следующий вопрос, надо сказать, стандартный, поступил от майора Сороки.

Парень будто проснулся. Оглядел помещение, сфокусировал взгляд на майоре и вдруг заявил:

— Я же сказал, что за козла ответите! Где он? Мне его еще на мясокомбинат сдавать.

И махнул рукой — как-то даже лениво. Сорока, не ожидавший подвоха, получив кулаком в ухо, рухнул к ногам подполковника Рекса. Паша Молоток заржал. Девочка опять зашипела. Валя Козлик почему-то спрятался под стол.

А я позавидовал профессору, который сейчас пребывал по ту сторону здравого смысла.

Это просто какой-то сюр…

— Этих быстро в больничный корпус, — скомандовал подполковник Приходько, кивнув на нас. — Только восставшего из мертвых отмыть и освободить от кольчуги, — и кивнул на Саню, — и от могильной земли отмойте, — он поморщился и добавил:

— А то пропастиной тянет.

Нас — меня, нового русского и девочку-гота — вывели в комнату-лифт. Под автоматами, естественно. Нажатие кнопки, и мы с нулевого поехали на второй этаж.

Здесь было повеселее. Во-первых, автоматчики остались в лифте, а во-вторых к нам подплыла дородная, румяная медсестра в сопровождении двух медбратьев — амбалов покруче Паши Молотка и Сани-в-грязной-кольчуге.

— Ну что, новенькие? Бузить будем? Сразу в смирительные рубашки или добровольно пойдете в палату? А потом в пищеблок завтракать? — спросила она с невероятным оптимизмом в голосе. — Мальчики налево, в шестую, к Цезарю и Сталину. Девочка в третью, там княжна Оболенская, Ярославна и Екатерина Вторая. В общем-то , они бабы нормальные, смирные пациентки, ребенка точно не обидят. Как освоитесь — сразу на завтрак.

«Вот уж кому нервный срыв точно не грозит», — глядя на старшую медсестру, подумал я, вспомнив несчастного главврача.

В палаты мы шли по длинному больничному коридору, мимо постов с медсестрами, дверей в палаты, из которых выскакивали больные разной внешности, веса и колорита, и неслись к столовой, которую тут называли пищеблоком.

Девочка-гот, как ни в чем не бывало, вприпрыжку скакала впереди нас.

— Тебя как зовут, черный ребенок? — вдруг спросил Паша Молоток.

— Я не ребенок, мне вчера восемнадцать исполнилось, — огрызнулась девочка.

Надо заметить, что при ее росте и худобе она смотрелась максимум на тринадцать лет.

— А зовут-то как? — спросил я.

— Тинка, — ответила она, остановившись и повернувшись к нам. — Вообще-то Злата, но мама меня звала так: Тинка — Золотинка.

— А я Барбос, , в натуре, — представился новый русский, изобразив на лице улыбку Арнольда Шварцнеггера.

Девочка прижала указательный пальчик к щечке и медленно обошла Пашу Молотка со всех сторон, внимательно разглядывая.

— Слушай, ты, «I’ll be back», — сказала она, закончив «круг почета», — я таких как ты только в интернете видела, в кино про девяностые. Ты вообще в Горный зачем поперся? — и девочка посмотрела на Пашу с таким выражением лица, будто рассматривала в зоопарке гориллу, что, впрочем, было недалеко от истины.

— У меня жена беременная, — вдруг разоткровенничался Барбос. — На УЗИ были, мне лепила экран повернул, а там реально пацан, и пальцы… — он расцвел, и выставил мизинец и указательный козой. — Так вот, чисто по-пацански, растопырены! Пацан правильный родится, мой потому что! — он сжал лопатообразную ладонь в кулак и стукнул себя по груди. — Ну я лепиле за праздничную распальцовку мальца сто баксов отстегнул и к попу. Типа — родится, крестить надо. А тот мне зачесал, типа что падут грехи отцов на детей и там еще чего-то много наговорил — баксов на триста. Ну я заплатил, а сам к шаманке. Базарю, мол, че делать, как грехи снимать? Она карты на пятьсот долларов выложила — типа ТАРО, а потом сказала, что у меня карма плохая, типа порченая. Сказала, что я в прошлой жизни Наполеоном был, нагрешил много, — «шкаф» почесал стриженую макушку. — И мне теперь в натуре типа надо в паломничество идти, грехи замаливать у каждой церкви поклоны бить. Ну я, типа это, ради своего пацана будущего и его распальцовки, пошел пешком, чтобы лучше почистилась — с кармой того этого, самого, в натуре не шутят.

Девочка громко фыркнула:

— Ха! — и пошла, было, вперед, но обернулась и четко произнесла:

— В прошлой жизни ты был чайником. Или гирей на тридцать два килограмма в спортзале. А Наполеоны у нас в восьмой палате, мне медсестра сказала!

— Слышь, мелкая, ты за метлой-то следи! — прорычал громила, но девочка только махнула рукой, и вприпрыжку понеслась по коридору.

Я смотрел ей вслед и почему-то думал: «Оптимистичная, блин, трагедия»…

В шестую палату вошли...

Нет, не так — сначала в нее ввалился Паша Молоток, и потом спокойно вошел я, но из-за Пашиной спины ничего не было видно. Паша молоток затормозил на входе и громыхнул:

— О***ть. *ля, в натуре!!!

Я выглянул из-за его спины и тоже немного… ну — как Паша сказал.

— Товарищ Сталин! А вас-то сюда за что?! Вы же, типа того, пахан всего СеСеСеЭра?! — растерянно произнес Паша.

Я протиснулся в узкую щель между косяком и Пашиным боком в палату.

В палате уже были два жильца. Один — Иосиф Виссарионович Сталин, только на вид лет ста, плюс — минус пять.

Услышав возглас Паши Молотка, Сталин сказал:

— Глохни, гнида! Какой я тебе, на хрен, Сталин? Я Толя-электрик. С мужиками бухнули в гараже. Проснулся — в хоромах, к зеркалу подошел — рожа не моя, Сталин в зеркале, я заорал, думал, все, белочка нагрянула. Выбежал в приемную, а там меня под белы рученьки и сюда. Уже двадцать пять лет кукую тут, в дурке. А я чё? Я просто электрик, я просто с мужиками в гараже бухнул, в две тысячи восьмом году. Пи**ец, я даже не знал что белка такая злая, так жестко приходит, — и престарелый, но очень бодрый Сталин присел на кровать и закрыл лицо руками.

Второй обитатель этой платы, человек с лицом среднестатистического «Васи Пупкина», но с повадками римского патриция, поверх пижамы завернутый в простыню — на манер римской тоги и в венке из сушеных лавровых листьев на голове, произнес:

— Аве, квириты! Скоро иентакулум, — и поправил лавровый венок на голове.

Мы прошли к свободным кроватям, Паша Молоток на всякий случай проверил пустые тумбочки, открыв все ящики. Потом Паша снял пиджак и осторожно повесил его на спинку стула — не прикрученного к полу.

— Типа никто чтобы не чихнул в его сторону, — предупредил он. — Костян, — обратился ко мне, — ты тут как оказался?

Я хотел ответить, что мол шел мимо, никого не трогал, но дверь открылась и в палату санитары заволокли Саню-кольчугоносца.

— Короче так, мужики, как хотите, так его и в приводите в чувство, — сказал один из санитаров, сваливая соломенноволосого на кровать. Вам с ним жить, а мы не подписывались каждого психа социализировать.

И удалились.

Паша Молоток подошел к кровати, на которой бешено вращал глазами упакованный в смирительную рубашку Саня-богатырь-в грязной-кольчуге. Правда, теперь он был помыт, и одет в казенную пижаму.

Я ждал, что скажет Паша, но тот просто ткнул огромным кулаком «богатырю» физиономию.

— Если еще хочешь получить в е****ник, кивни, — мягко сказал Паша.

«Богатырь» отчаянно и активно замотал головой.

— Не хочешь. — констатировал Барбос. — Тогда я тебя сейчас развязываю. И ты нам рассказываешь, как ты оказался в могиле? Вот блин, мне прям интересно, в натуре, с какого перепоя ты на кладбище полез?

— Не пью я, — буркнул новенький. — Батя пьет, самогонку, но мамка его гоняет. Прям пиз**т сковородкой, если что не по ней. Он ее боится. И я тоже боюсь. Она у нас того… этого…

— И что дальше? — строго спросил Паша.