Подснежники (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 8

— Простыни сжевал, а она на мясокомбинат его велела везти.

— Отца?! — охренел новый русский, я, кстати, тоже.

— Козла, — ответил Саня.

Дальше их разговор пересказать мог бы просто психиатр, поскольку и Паша Молоток, и Саня-кольчугоносец были оба очень косноязычны, поэтому передаю, что понял, своими словами…

***

От деревни, мимо садоводства, берёзового околка и опушки леса — к переезду через железнодорожные пути ехал мотоцикл. Мотоциклист был в фуфайке и кепке, пассажир на заднем сиденье сверкал лысиной, пассажир в люльке прятал от встречного ветра глаза и возмущённо мотал бородой. С мотоциклиста слетела кепка, пассажир сзади попытался её поймать, но кепка зацепилась за рога пассажира в люльке. Пассажир в люльке нагнул голову, прижал кепку копытом и начал жевать. Мотоциклист возмутился, свернул на обочину и, спрыгнув с железного коня, метнулся к пассажиру в люльке с криком: «Это моя кепка, козёл!». Козёл расставаться с добычей не хотел, он мекнул и нацелился рогами в мотоциклиста. Второй пассажир кинулся помогать, но козёл мотнул головой, чиркнув репьями, что, словно игрушки ёлку, украшали его бородку, по сверкающей лысине помощника.

— Ты чё, батю обижать? Это мой батя! — Возмутился мотоциклист и молниеносно врезал несчастной животине кулаком, причём удару позавидовал бы профессиональный боксёр: такой апперкот отправил бы в нокаут более тяжёлого противника, но козёл и ухом не повёл. Он фыркнул и выплюнул пожёваную ткань — дерзко, с насмешкой на серой морде.

— Будь проклят тот день, когда ты появился на свет! — закричал первый пассажир.

— Бать, сёдняшний день, что ли? — уточнил мотоциклист.

— В смысле, Саня?

— У меня сёдня день рождення, — ответил мотоциклист.

— Я не про тебя, про козла, ответил Сане отец.

— А, вон чё… А у него чё, тоже сёдня день рождення? — Спросил Саня, на что отец вздохнул и пробормотал: «Дурак, надо было тебя Иваном назвать»…

— Так, а какой день тогда плохой? Я чё-та не понял? Мой или козла?..

Но договорить не успели. Хрумк зубами — и верёвка, привязанная к скобе в борту люльки, повисла обжеванным обрывком. Козёл, радостно мекнув, проявил почти молодую прыть, сиганув из люльки, и понёсся к лесу. За ним, соскочив с заднего сиденья мотоцикла, побежал первый пассажир.

— Саня, глуши мотор, лови козла! — заорал он.

— Бать, да пусть его волки сожрут! — крикнул мотоциклист. — Всё равно на мясокомбинат везли.

— Меня твоя мать из-за этого козла быстрее сожрёт, чем его волки. Давай я с этой стороны зайду, через околок, а ты навстречу беги — вон там, на опушке перехватишь.

— Бать…

— Что?

— А плешь — эт где?

— Саня, плешь — это когда мать твои кудри выдерет, если козёл домой раньше нас вернется. Беги, говорю!

— А мотоцикл? Чё, оставим?

— Кому твоё барахло нужно?

— Бать, ты чё? Это мой мотоцикл!

— Беги, говорю! Лови козла!

И побежал дальше, краем глаза заметив какое-то свечение сбоку. Светили, как оказалось, софиты. Следом за Саней подбежала к краю съемочной площадки девочка в черной одежде и с макияжем Фредди Крюгера.

Тонюсенькая ассистентка, запыхавшаяся и взмыленная, как лошадка на скачках, подбежала к случайному зрителю и прокричала в мегафон фразу, которую девочка-гот мечтала услышать всю жизнь:

— Вы хотите сниматься в кино?!

— Я?! — обрадовалась девочка в черном. — Конечно, хочу!

— Девочка, отойди, — попросила девица с мегафоном, — а вы подойдите ближе и поставьте животное на землю.

— Это мой козёл! — сказал тракторист-животновод, Саня, который только что поймал сбежавшего козла.

— Может, всё же, моя кандидатура будет более приемлемой? — сделала ещё одну попытку худенькая девочка в черном, но ассистентка, окинув её профессиональным взглядом, отрицательно покачала головой:

— Эльфов у нас как грязи, вампиров тоже, — отмахнулась она от претендентки, и снова с восхищением посмотрела на парня с козлом, — а вот зомби нет. Ни одного. А нам нужен зомби-богатырь. Чтобы восстал из мёртвых. Актёр не хочет лезть в яму, а дублёр заболел. Мужчина, вас как зовут?

— Саня, а чё?

— Саня, вы подработать не хотите?

— Хочу. И чё?

— Нам зомби нужен, говорю же. То есть умерший богатырь. Двадцать баксов за час съёмки. Всего-то надо немного полежать присыпанным землёй и по команде вскочить, взмахнув мечом. Вы согласны?

— На чё? — спросил козлоносец, не переставая улыбаться.

Мегафон режиссёра выдал не подлежащую цензуре тираду и, ассистентка, вздрогнув, неожиданно для себя, рявкнула:

— Деньги нужны?

— Ага, — кивнул Саня.

— Тогда пошли!

И она, схватив парня за руку, потащила его к гримёрам.

— Козла оставь.

— Чё?

— Козла сказала оставь, — повторила ассистентка.

— Это мой козёл.

— Да привяжи к дереву. Что с ним случится?

Саня остановился, отдал верёвку в руки девочке-готу и, страшно выпучив глаза, сказал

— Смотри. За козла ответишь. — И сунул здоровенный, как кувалда, кулак сначала к самому носу девчонки в черном платье. потом то же самое проделал с козлом: — Чтобы никуда, а то рога обломаю, понял?

— Понял — и за себя, и за бессловесного козлика, ответила девочка-гот.

— Я кепку уронил, — тракторист хотел остановиться, но ассистент по подбору актёров, не смотря на внешнюю хрупкость, поволокла его дальше.

— Потом подберёшь, — отмахнулась она, а парень в фуфайке, обернувшись, крикнул девчонке-готу:

— Слышь, мелкая, кепку подними, потом отдашь. Вместе с козлом. Это мой козел, поняла?..

***

— И че дальше? — спросил новый русский, завалившись на свою койку.

— А че? — Ответил Саня. — Ниче. Девка козла посторожить взялась, она за него и ответит, — он тоже сел на кровать. — Я в могиле, как по контракту полагалось, полежал. Двадцать долларов должны были заплатить.

— Кинули тебя на бабки, Саня, — как-то даже ласково сказал Паша.

— Квириты, смею напомнить, у нас время иентакулума, — очень тихо произнес пациент в костюме Юлия Цезаря.

Я не стал ждать, пока Паша Молоток изволит подняться с постели и пойти, как он говорит, хавать, направился в столовую первым.

Прошел по коридору, открыл дверь и…

...офонарел.

За ближним к двери столом сидели Брежневы — пять штук. Генсеки ели пшенную кашу, разливали из чайника чай и улыбались — той самой, знаменитой улыбкой, с ямочками и складками на щеках. Я с удивлением обнаружил среди них одного из телохранителей Генсека, но стоял он рядом с человеком молодым, бодрым, поджарым.

— Леонид Ильич, вам на процедуры, — сообщил телохранитель моложавому человеку, такими обычно в поздние Брежневские времена были замполиты в военных частях. — Вы сегодня на прогревание записаны. В физкабинет.

— Вот все понимаю, Володя, но объясни мне, зачем ты сюда за мной отправился? — поинтересовался бодрый моложавый мужчина комсомольской внешности у лысеющего телохранителя.

— Служба, — коротко ответил телохранитель. — Я просто не мог оставить вас одного, Леонид Ильич.

И они пошли мимо нас к двери.

— Здравствуйте, товарищи! — поздоровался с нами «комсомолец» голосом настоящего Леонида Ильича.

Паша Молоток вытянулся по стойке смирно.

— Батя! Ты лучшим паханом для Союза был! Кому ты страну оставил? — спросил он и, кивнув на Валю Козлика, добавил:

— Таким вот уродам?

— Сам удивляюсь, как такое могло случиться, — Леонид Ильич развел руки в стороны. — Вроде бы все хорошо, всем старались помочь. Хотелось все по человечески сделать, — и «комсомолец» с голосом и такими знакомыми интонациями Генсека тяжело вздохнул. — Главное — чтобы войны не было, все же для этого делалось. Я к вам после процедур зайду, расскажете, как в ваших временах живется, — он не спросил — просто поставил перед фактом.

И вышел, телохранитель неслышной тенью проскользнул следом — так, чтобы не выпускать нас из поля зрения.