Место каждого. Лето комиссара Ричарди - де Джованни Маурицио - Страница 3

Луиджи-Альфредо почувствовал чью-то руку на своем плече. Он завопил от страха, но это подошла мать. Она вывела его наружу. Он взглянул на нее и увидел, что она тоже плачет.

– Что ты видел? Сколько их было, сколько?

В ответ он показал матери четыре поднятых пальца на руке. То, что мать сказала потом, Ричарди запомнил навсегда.

– Значит, всех. Ты видел их всех. Ты проклят, мой бедный малыш. Проклят.

Этот же невыносимый зной Ричарди чувствовал через двадцать пять лет в своем кабинете в управлении полиции. «Я полицейский, – думал он. – А что еще я должен был делать? Скованный болью, заблудившийся среди чужих извращенных страстей, чем еще я мог бы заниматься? Может быть, во всем этом есть лишь один смысл – излечивать страдания, хотя бы и с опозданием».

Он старательно держался как можно дальше от сильных чувств. Он не допускал страсти в свою жизнь, потому что знал, как много может уничтожить и изуродовать любовь. Могилы на кладбищах полны любви, думал он, поэтому лучше быть одному и смотреть на любовь издалека. Однако несколько месяцев назад расстояние сократилось. Это произошло непредвиденным образом и вызывало у комиссара тревогу.

Ричарди открыл ставни и впустил в кабинет солнце. Первый луч нового дня осветил стопу документов на письменном столе. Ричарди вздохнул и начал их заполнять. Лучше работать. Да будет благословенно воскресное дежурство.

Будь оно проклято, это воскресное дежурство! – думал бригадир Рафаэле Майоне, когда, пыхтя, шел по площади Конкордиа в управление. Жара уже адская, а еще только восемь часов. Будь проклято это лето!

Бригадир был в ярости. Он не должен был бы злиться, но считал, что имеет на это полное право: на самом деле он злился из-за дежурства потому, что эти дни были для него самым счастливым временем за три года – с тех пор, как погиб его сын Лука, которого заколол ножом бандит. Эта ужасная смерть не только разорвала бригадиру сердце, но и отдалила от него и остальных детей, и его жену, которая замкнулась в своем немом безутешном горе.

Так было, пока не произошло чудо. Оно случилось этой весной, как раз в то время, когда Майоне уже потерял надежду снова увидеть чарующую улыбку своей жены. Супруги встретились и опять соединились так же, как много лет назад, и бригадиру в его пятьдесят лет выпал еще один неожиданный случай быть счастливым. В доме семьи Майоне снова зазвенел смех детей и их матери, снова в семье стали подшучивать над отцом, а он добродушно терпел насмешки. Снова по воскресеньям запах легендарного рагу Лючии Майоне заставлял расцветать желудки и сердца навстречу радости. Почему же тогда бригадир в воскресенье, пыхтя, шел на дежурство? И главное, по какой причине он сам вызвался работать в воскресенье, поменявшись дежурствами с сослуживцем, который не поверил своим ушам, услышав от Майоне такое предложение?

Дело было так: неделю назад Рафаэле вышел из дому прогуляться. Он вел под руку свою красавицу-жену, а сзади шагали пять их детей. В нескольких метрах от их ворот располагался магазин фруктов, хозяин которого, Чируццо Ди Стазио, когда-то школьный товарищ бригадира, был официальным поставщиком фруктов для семьи Майоне с тех пор, как она возникла. Чируццо вышел им навстречу, снял шляпу и приветствовал жену Майоне галантным комплиментом:

– Донна Лючия, вы очаровательны! У вас золотые волосы и глаза цвета моря. В ближайшие дни я напишу для вас песню: вы ведь знаете, что мне нравится петь. Но что вы делаете рядом с этим медведем? – и шутливо, дружески щелкнул пальцами по куртке полицейской формы бригадира там, где ее туго натягивал большой живот.

Лючия засмеялась и поблагодарила Чируццо. А бригадиру было плохо: ревность уколола его в самое сердце, но он не хотел показать, что ему больно. Потом ему пришлось проглотить горькую обиду: Лючия сказала, что Чируццо следит за собой и в пятьдесят лет остается худым как щепка. Майоне, который весил сто двадцать килограммов, почувствовал себя еще хуже. На самом же деле Лючия сказала это потому, что беспокоилась о здоровье мужа: его отец тоже был полным и умер молодым от инфаркта.

С этой минуты каждый раз, когда Майоне что-нибудь ел, он вспоминал Чируццо и Лючию, и от этого у него портилось настроение. Поэтому он решил срочно похудеть: пусть этот мужлан, продавец фруктов, который взялся ухаживать за его женой, увидит, кто муж самой красивой женщины Испанских кварталов. И вот сегодня он, бормоча ругательства себе под нос, шел в воскресенье на работу. Даже под пыткой он не признался бы, что ушел из дома, чтобы не есть чудесное рагу Лючии.

Ставни были полузакрыты, чтобы не впустить в дом палящее солнце, которое уже свирепствовало снаружи. Через щель между ними Лючия смотрела, как ее муж уходит на работу. Уходит в воскресенье! Именно сейчас, когда она закончила готовить лучшее в городе рагу из девяти разных видов мяса! Она обжарила их в топленом свином жире, а потом целый день варила с помидорами, луком и вином. Это невозможно: она хорошо знала своего мужа. Для такого могла быть только одна причина: у Рафаэле на уме другая женщина.

Она помешала деревянной ложкой рагу в глиняном горшке и вспомнила, как мать говорила ей, что вкус кушанья меняется от настроения той, кто его готовит, и, чтобы готовить, женщина должна быть счастлива. Это рагу будет горьким как желчь, подумала Лючия.

Острая боль – укол ревности – пронзила ей грудь. Она не позволит судьбе отнять у нее еще одного дорогого ей человека. Лючия прикусила губу и отошла от окна.

Энрика Коломбо любила в воскресенье просыпаться рано, чтобы приготовить все нужное для завтрака, пока остальные члены семьи еще нежились в постели, пользуясь праздничным днем. Она по своей природе любила во всем аккуратность и систему, поэтому ей был необходим порядок, а чтобы создать порядок, требовалось время. Сейчас она раскладывала на столе продукты для рагу и спрашивала себя, что бы подумали родители и братья, если бы она вдруг запела.

Пела бы она, конечно, не оттого, что начинался праздничный день: жара была ужасная уже в этот ранний утренний час. И не из-за прогулки по Национальному парку, где отец по традиции купит орешков для младших членов семьи. Причина была другая.

В свои двадцать четыре года Энрика еще ни разу не была помолвлена. Ее нельзя было назвать красавицей, но и безобразной она не была: ее отличали очень женственное изящество и миловидность. Она была, может быть, чуть выше ростом, чем надо, и держала себя так, что незнакомому человеку не слишком хотелось признаваться ей в своих чувствах. Энрика умела взглядом из-за очков в черепаховой оправе останавливать тех, кто неосторожно пытался перейти границу, которую она установила между собой и посторонними. Ее поведение очень беспокоило родителей, которые боялись, что их старшая дочь останется старой девой. И действительно, младшая сестра Энрики уже почти два года была замужем, а она, казалось, не хотела даже знакомиться с мужчинами. У Энрики были поклонники, но девушка отталкивала их, вежливо, но твердо отказываясь от приглашений в гости.

На самом деле Энрика не была равнодушна ко всему этому. Просто она ждала. Энрика ждала, чтобы тот, кого она начинала любить в долгие ветреные вечера прошедшей зимы и потом в нежные, пропитанные ароматом цветов весенние ночи, каким-то образом дал о себе знать.

Прошел целый год, прежде чем ей представился случай поговорить с ним. Обстоятельства встречи, конечно, были совсем не такие, о которых она мечтала. Герой ее мечты оказался комиссаром полиции. Энрика узнала об этом, когда ее допрашивали как свидетельницу по поводу убийства гадалки, к которой она ходила два раза. Встреча прошла не очень дружелюбно: комиссар словно онемел, а она была в бешенстве оттого, что оказалась перед ним не подготовившись. Но по крайней мере лед в их отношениях был сломан, и теперь по вечерам, сидя перед окном кухни и вышивая, Энрика слегка кивала ему, а он в ответ нерешительно приветствовал ее движением руки. Кому-то могло бы показаться, что этого мало, но для Энрики было очень много.