Место каждого. Лето комиссара Ричарди - де Джованни Маурицио - Страница 2

Может быть, одного указа было достаточно, подумал Ричарди. Но в первый день первого года мир продолжал вращаться точно так же, как до этого. Те же преступления, те же извращенные страсти. И та же кровь.

Он взглянул в коридор, прислушался к голосам, вполголоса бормотавшим мысли мертвецов. Потом подошел к двери и закрыл ее. Как будто достаточно закрыть дверь, чтобы вытеснить чувство из души. Как будто он слышал слова мертвых ушами, а не сердцем. Перед тем как выбросить оторванный листок календаря в корзину, комиссар еще раз взглянул на дату. Девятый год. А все-таки их прошло двадцать пять. Сегодня исполнилось ровно двадцать пять лет с его первого знойного августа.

Баронесса Марта Ричарди ди Маломонте была маленькой, изящной и молчаливой женщиной. В том уголке провинции Чиленто, над которым возвышался старинный замок баронов Ричарди, все любили ее, но издали: что-то странное и чужое для них было в печальном взгляде ее прекрасных зеленых глаз. Что-то, от чего им было неуютно.

Судьба была не слишком добра к баронессе. Она почти ребенком вышла замуж за барона, который был гораздо старше. Муж ее умер, когда их маленькому сыну Луиджи-Альфредо было всего три года. Вдова не пожелала возвращаться в город и активно участвовала в жизни деревни: помогала самым бедным семьям и учила читать и писать самых маленьких деревенских детей, потому что они составляли компанию ее сыну, очень на нее похожему. Но разница в общественном положении не слишком способствует дружбе, поэтому Луиджи-Альфредо предпочитал проводить время со своей няней Розой, которая жила с их семьей с тех пор, как сама была ребенком, или с почтальоном Марио – юношей, который был без ума от романов Салгари и рассказывал мальчику о тиграх и воинах. Ребенок, слушая его, уносился мыслями в мир мечты, а потом воспроизводил эти рассказы, играя в саду замка. Окруженный воображаемыми друзьями и врагами, он сражался с одиночеством с помощью своего воображения, размахивая деревянным мечом, который Марио сделал ему из двух сложенных крест-накрест обломков доски.

Мир Луиджи-Альфредо состоял в равных долях из реальности и вымысла, и мальчик питал вымысел реальностью, выбирая из действительной жизни то, что сильней всего очаровывало его, и превращая эти частицы реальности в новые приключения. Эти приключения он проживал в долгие одинокие послеполуденные часы. Мать и слуги привыкли слышать, как мальчик что-то бормочет в саду, ведя в бой невидимые войска или отрубая головы морским чудищам одним ударом меча. По вечерам Розе приходилось, ворча, лечить ободранные колени питомца и зашивать дыры на его фуфайках. Потом она сжимала мальчика в своих неуклюжих утешающих объятиях.

Но однажды он вернулся, громко крича, и со слезами рассказал матери и Розе, что видел мертвого человека, который с ним говорил. Няня успокоила мальчика, а вечером с суровым видом спросила у служанок, которая из них имела глупость рассказать ребенку про поденщика, который этой зимой был зарезан ножом из-за ревности. Те в ответ стали клясться, что никогда не говорили при маленьком синьоре об «этом случае». Луиджи-Альфредо, как обычно, тайком подслушал их разговор, спрятавшись под подоконником. После этого он мысленно называл словом «случай» свое второе зрение – способность чувствовать боль, сохранившуюся в воздухе после насильственной смерти, и видеть источник этой боли.

Мальчик уже почти не помнил об этой встрече в то августовское утро, когда его мать велела ему одеться, потому что они пойдут вместе на прогулку. Ему было тогда шесть лет, и самым большим удовольствием в жизни для него было проводить время вместе с матерью, хотя она не рассказывала ему красивые истории, как Марио, и не утешала, сжимая в объятиях, как Роза. Мать смотрела на него большими зелеными глазами, улыбалась ему нежно и грустно и гладила по лбу, поправляя непослушную прядь волос. Ему этого было достаточно. Но в этот день на ее лице было необычное выражение: оно было каким-то далеким, отстраненным и при этом напряженным. Луиджи-Альфредо подумал, что матери нездоровится: может быть, у нее, как это часто случалось, болела голова.

Они шли по дороге, которая вела за пределы их края. Даже теперь, через столько лет, Ричарди помнил удушливую жару, запах навоза и ароматы полей. Он и мать уходили все дальше, оставляя за спиной последние дома. Он спросил, куда они идут, но она ничего не ответила, только сжала его руку в своей ладони. Мальчик потел очень мало, но жара отнимала у него все силы, и ему хотелось пить. Когда же, наконец, можно будет остановиться? Ему не терпелось это сделать, но мать продолжала идти. Примерно через час они подошли к дому, который казался брошенным. Деревянная калитка была распахнута. Дорожка, которая когда-то вела к дому, заросла травами. С ветки большого дерева, стоявшего в центре двора, свисала веревка с привязанной к ней доской. Это были старые сломанные качели.

Мать остановилась в нескольких метрах от дерева, нахмурила брови и стала неуверенно оглядываться. Широкие поля ее белой шляпы скрывали взгляд, но Луиджи-Альфредо чувствовал в нем беспокойство. А потом он заметил стоявшую за стволом дерева девочку примерно одного с ним роста.

Он подумал, что сначала не разглядел ее потому, что ее скрывала тень, улыбнулся девочке, подошел к ней и спросил:

– Хочешь поиграть?

Мать вздрогнула и поднесла ладонь ко рту. Девочка была бледная, ее волосы были испачканы землей и свободно падали на платье из грубого сукна. В своих воспоминаниях Ричарди снова увидел эту девочку так же ясно, как сейчас видел портрет Муссолини на стене. Передняя сторона куртки была по цвету другой, чем остальная часть, и казалась черной. Луиджи-Альфредо подошел еще ближе и всмотрелся лучше. Живот девочки был разорван: в нее стреляли в упор крупной дробью. Из обожженного растерзанного тела выглядывали белые ребра. Глядя на мальчика невидящими глазами, словно в пустоту, девочка сказала:

– Мама, бегите, они сломали калитку, бегите!

Луиджи-Альфредо растерялся, отступил на шаг назад, повернулся к матери, показал ей на девочку и воскликнул:

– Мама, помогите ей! Вы разве не слышите?

Марта не сдвинулась с места – продолжала стоять как каменная статуя, глядя в сторону дерева. Ричарди понял: мать не видит девочку, хотя и слышит что-то. Он решил, что сам пойдет и позовет мать девочки, и повернулся в сторону дома. Пройдя несколько метров, он увидел мальчика. Тот сидел возле большого камня и, казалось, спал. Но когда Ричарди подошел ближе, чтобы его разбудить, из открытого рта мальчика вылетели звуки, похожие на журчание воды. Ричарди подошел еще ближе и услышал слова:

– Папа, папа, разбойники! Пришли разбойники, уходите!

Из раны на горле мальчика широкой струей текла черная жидкость. Она бурлила и все не останавливалась. Луиджи-Альфредо стал всхлипывать, не осознавая, что плачет. Его душу заливал поток огромной ноющей боли. Она текла волнами, как кровь мальчика, и с каждой новой волной Ричарди чувствовал себя все более грязным и полным отчаяния. Издалека он протянул руку в сторону матери, которая по-прежнему стояла возле дерева со сломанными качелями и держала ладонь у рта, а потом сделала несколько шагов в сторону дома. В дверях на пороге стояла на коленях женщина, которую почти не было видно оттого, что внутри было темно. Она протягивала руку в сторону двора и говорила:

– Лючия, Каэтано, бегите!

Тело женщины, от горла до живота, было искромсано ударами ножа. Одежда превратилась в лохмотья, и сквозь дыры были видны десятки ран. Между ее ног натекла большая лужа крови, которая становилась еще больше. За спиной женщины маленький Ричарди увидел мужчину, тоже стоявшего на коленях. У мужчины осталась только одна половина лица: другую уничтожил выстрел с близкого расстояния. Уцелевшая половина была воплощением ужаса. Из широко раскрытого глаза текли слезы, а искаженный гримасой рот непрерывно бормотал:

– Беда, беда! Хватайте вещи, девчонку, мальчишку! Беда!