Место каждого. Лето комиссара Ричарди - де Джованни Маурицио - Страница 4

Теперь надо было ждать, пока комиссар Луиджи-Альфредо Ричарди, так его зовут, найдет способ познакомиться с ее отцом и попросит у него разрешения приходить к ней в гости. Может быть, на это понадобится время, но это обязательно случится. Иначе почему он каждый вечер, ровно с девяти часов до половины десятого, стоит у окна и смотрит, как она вышивает? Это лишь вопрос времени.

Энрика Коломбо была по натуре спокойной и решительной. И умела ждать.

Ливия Лукани, вдова Вецци, решила, что ждала достаточно долго. Поэтому она сейчас была в Риме, на вокзале, и дожидалась курьерского поезда, который шел в Неаполь. Она решила, что надолго поедет отдыхать в этот город. Разумеется, место отдыха было выбрано не случайно. И разумеется, выбор Ливии озадачил ее друзей и родных и стал любимой темой для сплетников в высших кругах столичного общества.

Ливия Вецци действительно была заметной фигурой в этом обществе. Она обращала на себя внимание своей внешностью: очень красивая, черноволосая, в движениях – кошачья грация, хрупкая фигура, лицо с правильными чертами украшено ямочкой на подбородке, улыбка – ослепительная. К тому же она была женой самого знаменитого итальянского тенора – Арнальдо Вецци, абсолютного гения, который десять лет подряд занимал первое место в светской хронике. Ливия и сама была раньше оперной певицей, у нее было прекрасное контральто, но замужество прервало ее отлично начинавшуюся артистическую карьеру. Ее муж имел много любовниц и в конце концов был убит четыре месяца назад в своей гримерной в неаполитанском театре Сан-Карло. У Ливии тоже были короткие романы, от которых ничего не оставалось в сердце, только ее одиночество становилось сильней. А когда была последний раз счастлива с мужем, она не могла даже вспомнить.

Когда Ливия овдовела, у нее появилось много поклонников. Кроме красоты их привлекало ее богатство и высокое положение в обществе: мало было женщин, у которых в числе подруг была дочь самого дуче, а с Ливией она дружила и никогда не забывала пригласить вдову знаменитого певца на свой прием. Однако Ливия, видимо, не была расположена к новой любви. Она была спокойна и весела, но держала всех на расстоянии. И говорила, что у нее на уме другое.

В зале ожидания двое мужчин попытались завязать с ней разговор. Останавливая их попытки подчеркнутым равнодушием, Ливия призналась себе, что ее слова были правдой. У нее на уме действительно было другое. И это «другое» – воспоминание о необыкновенных зеленых глазах, которые взглянули на нее в совершенно неподходящий момент – во время следствия по делу о смерти ее мужа.

На эти глаза не подействовало ее очарование, а она не привыкла к такому бесчувствию. И все же то, что заставило ее взять билет на поезд и снова отправиться в город ослепительного света и глубоких теней, не было простым капризом. Своим подругам, которым хотелось узнать, не кроется ли любовная история за этим, мрачным на первый взгляд, желанием отдохнуть именно там, где был убит муж, Ливия говорила, что возвращается туда для того, чтобы навсегда изгнать из своей души его призрак. На самом же деле она хотела понять, что означает беспокойство, которое она чувствовала во сне. А чтобы это понять, ей нужно было снова увидеть эти глаза.

Глядя на подъезжавший к вокзалу курьерский поезд и одаривая улыбкой тех двоих в ответ на предложение донести до вагона ее чемоданы, Ливия подумала: для того, чтобы что-то понять о себе самой, она ждала достаточно долго. Даже слишком долго.

Дверь кабинета Ричарди открылась, и перед ним возникла потная физиономия бригадира Майоне.

– Добрый день, комиссар, и хорошего воскресенья. Вы, значит, тоже в числе счастливчиков, которые должны работать?

На лице Ричарди мелькнула улыбка.

– Здравствуй, Майоне. Входи, входи. Каким тебе кажется сегодняшний день?

Майоне вошел, вытирая лоб носовым платком, и рухнул на стул.

– Таким же, как вчера, комиссар, – жарким, очень жарким. Утро только начинается, а уже невозможно дышать. Лично я всю ночь ворочался в кровати, как котлета. Один раз мне даже пришлось выйти на балкон и посидеть на стуле, чтобы хоть немного подышать. Куда там! Не помогло и это. Как я не спал до этого, так и не уснул. Вы поверите, комиссар, в то, что я сейчас скажу? Я не мог дождаться утра, чтобы встать и прийти на работу.

Ричарди покачал головой:

– Не понимаю, что тебя заставило прийти сюда в воскресенье. У тебя чудесная семья, а сегодня твоя жена, может быть, даже приготовила свое рагу. Почему тебе не сиделось дома с детьми?

Лицо Майоне сморщилось.

– Не надо говорить про вкус еды. Я решил, что должен сбросить вес: куртка летней формы уже не застегивается. Видите, мне пришлось надеть зимнюю куртку, и я вот-вот потеряю сознание от жары. Если хотите знать, я взял на себя воскресное дежурство именно потому, что Лючия приготовила свое рагу. Иначе я бы не удержался и съел его три тарелки. Нет уж, лучше быть здесь. День, наверное, будет спокойным, вам так не кажется? Кто в такую жару станет делать что-то плохое?

Ричарди встал из-за письменного стола и выглянул в окно. Руки он держал в карманах.

– Не знаю. Этого никогда нельзя знать наверняка. Видишь ли, люди – странные существа: их страсти набирают силу в самое неожиданное время. Жара сводит людей с ума и лишает способности терпеть. То, что человек вынес бы зимой или весной, раздражает его летом. Поверь мне, самые нелепые случаи происходят как раз в это время года.

Майоне с нежностью смотрел на спину Ричарди. Бригадир был единственным человеком во всем управлении полиции – и подозревал, что он единственный во всем городе, – который любил комиссара. Ему нравилось, что Ричарди ощущал боль жертв и их близких, как свою собственную, и то, как комиссар умел если не оправдать некоторые преступления, то понять их причины и почувствовать мучения того, кто в них виновен.

Иногда его беспокоило одиночество Ричарди и его страдания: Майоне чувствовал, что на заднем плане жизни комиссара все время присутствует боль. Бригадир даже сказал об этом Лючии. Она загадочно улыбнулась и ответила:

«Каждому овощу – свое время». Кто знает, что она имела в виду.

Майоне подумал, что Ричарди можно назвать кем угодно, только не оптимистом.

– Что я должен сказать на это, комиссар? Будем надеяться, что сегодня никто не рассердится. Что вместо того, чтобы убивать или драться, эти люди отправятся в Мерджеллину искупаться в море и съесть большое блюдо макарон, будь прокляты те, кто может это сделать, а потом уснуть на солнце. И что они оставят в покое нас, четырех бедолаг, которые, как четыре кошки из детской задачи в стихах, должны шить здесь семь рубашек.

Он еще не успел договорить последнюю фразу, как послышался стук в приоткрытую дверь и в щель просунул свой орлиный нос Ардизио – полицейский, который дежурил у телефона.

– Комиссар, бригадир, здравствуйте! Поступил вызов с площади Санта-Мария ла Нова. Там нашли труп.

Майоне встал со стула. Вид у него был недовольный.

– Подумать только! А я-то собирался посидеть спокойно. Вот уж точно, комиссар: если с человеком может случиться несчастье, он его на себя накличет.

Ричарди уже надел куртку.

– Не остри! И постараемся не быть суеверными хотя бы в этом здании. Ардизио, пошли кого-нибудь за фотографом и за судмедэкспертом. Выясни, у себя ли доктор Модо, дай ему адрес и скажи, чтобы он шел сюда. А ты, Майоне, вызови двух наших рядовых. Кто из них сегодня дежурит?

Солнце было уже высоко и никому не давало пощады. Та часть площади Муничипио, которую не укрывали своей тенью каменные дубы, была безлюдна; только несколько автомобилей быстро проехали по ней. Малочисленные пешеходы старались укрыться в тени зданий – например, возле театра Меркаданте или отеля «Лондон», хотя от этого путь становился длиннее на двести метров. Из порта тоже не долетали никакие звуки, кроме тихого плеска морских волн.